Дожить до термидора

Они договорились так. — Ситуация критическая, — сказал Антуан. — Через восемь дней состоится заседание Конвента, где я должен буду представить доклад, компрометирующий Эбера. Вот увидишь, когда мы справимся с эбертистами, положение в столице станет намного легче. Но мне необходимо сосредоточиться, а когда ты рядом... — он смущенно опустил глаза. — Не хочешь меня видеть? — она нарочно сказала это слегка капризным тоном, но глаза ее при этом улыбались — она отлично понимала, что он этим хочет сказать. Антуан прижал ее к груди. — Если бы не хотел, все было бы иначе, — простодушно ответил он, зарываясь губами в ее волосы. Мина обняла по-детски, высоко вытянув руки, приподнимаясь на носочках. Сердце Антуана захлестнула волна нежности. — После заседания я объявлю о нашей помолвке. Если ты согласна. — А если не согласна? Сен-Жюст театрально вскинул бровь. — Что ж! — он склонил голову набок. — Так и быть, объявишь о ней ты. Он улыбнулся тепло, искренне. Он редко улыбался вообще, а так, как сейчас — почти никогда. Мина еще теснее прижалась к нему. — Всего восемь дней, — шепнул он. — Потом тебе больше не придется носить мужское платье и скрываться ото всех. — Но тогда я не смогу заниматься тем, что теперь, — огорчилась Мина. — Не горюй, — утешил ее Сен-Жюст. — Найдется дело и может быть даже интереснее. — Что может быть интереснее переписывания чужих каракуль? — поддела его Мина. Антуан фыркнул и выпустил ее из объятий. — В последнее время я начал думать об ином пути революции. Довольно было крови и страха. Будущее не построить на эшафоте. Вот, посмотри, я набросал кое-какие пункты. Он протянул ей лист бумаги, исписанный беглым, неровным почерком. Разобрать его было задачей для новичка непосильной, но Мине было не впервой расшифровывать эту вязь. — Помнишь того мальчика в Эльзасе, Шарля? — сказал он. — Он почти не говорил по-французски. А ведь это будущее страны. Образованием наших детей не занимаются вовсе или же занимаются проходимцы. И на этом фундаменте мы должны строить французскую республику? Какое же здание мы возведем на таком шатком основании? «Non executio sed institutio» — писал Антуан. Не гонения, но устройство государства. Он твердо верил в то, что происходящее на сегодняшний день — вынужденная мера, но вся кровь, пролитая во имя революции, пролита не напрасно. — Мы достаточно увлажнили землю Франции. Пришло время сеять семена образования. Будущее процветающего государства невозможно без образованных, просвещенных граждан. Дети борцов за дело свободы — вот наша целевая группа. Я подготовил проект, который хочу внести на обсуждение сразу же после того, как эбертисты будут обезврежены. Этим мы убьём двух зайцев: совершив акт насилия, мы компенсируем его актом миролюбия. И когда Конвент одобрит мое предложение, мы откроем по всей стране бесплатные школы, где будущее Франции будет получать обязательное образование. — А что если Конвент не одобрит? — предположила Мина. — Проект такого масштаба требует колоссального финансирования, и, думаю, вопрос «где взять на это денег» будет первым, на который тебе придется ответить. — Конвент одобрит его, — твердо заявил Антуан. — Это важнее всех наших военных побед и я сделаю все возможное, чтобы убедить законодателей. Что же касается денег...,— глаза его недобро прищурились. — Как ты там говорила? Предложение, от которого нельзя отказаться? Полагаю, многие из тех, кто прикрывается народным делом, сообразят, что отдать часть выгоднее, чем потерять целое. Сен-Жюста не зря прозвали «мечом революции». Никакие личные переживания не могли изменить его природу, а в природе его были заложены твердость и тактический расчет. — Ты в курсе, что ты тебя за глаза называют «архангелом смерти»? — спросила Мина. — И не только, — невозмутимо ответил он. — Но, знаешь, за глаза меня могут даже бить.* Кроме того Габриель является вестником не одной лишь смерти. Он также несет весть о мире и каждый сам решит, радоваться ли ему или трепетать. — Это так ситуативно, — сказала Мина и, приблизившись, горячо шепнула. — Явись мне в ночной тиши один златокудрый архангел, я бы не знала с чего начать — радоваться или трепетать. Щеки Антуана залились краской, он почувствовал, как его бросило в жар. В ее порядочности он не сомневался, кроме того, она совершенно не имела склонности к жеманству, но умела быть такой бесстыдницей, когда хотела. У него слегка закружилась голова от мысли, какова Мина в любви, такая бесстрашная, такая пылкая… — Будь милосердна, — взмолился он, чувствуя, как его собственные руки против его воли тянутся к ней. — Восемь дней, Мина! — шепнул он. — Всего восемь! — Целых восемь! — посетовала она, завладевая любимыми губами. Это были трудные дни для обоих. Антуан старался не искать встреч нарочно, чтобы не провоцировать ни себя, ни Мину и все же совсем избежать пересечений не удавалось, равно как и не удавалось удержаться, чтобы не коснуться мимолетно, не бросить взгляд полный неутоленного желания. Эти легчайшие касания сводили с ума сильнее, чем самые крепкие объятия, малейший взмах ресниц, румянец, нежное слово, сказанное даже не шепотом — беззвучно, одними губами, распаляли больше откровенной наготы и страсти. Сладок, сладок запретный плод! Уже семь дней, уже шесть… Он прислушивался к самому себе, удивляясь происходящему в душе. Внутренне он весь буквально цвел, словно природа после долгого зимнего сна. Он напоминал себе человека, страдающего слабым зрением и впервые надевшего очки, с восхищением глядящего на мир вокруг, который внезапно оказался не только огромен, но и прекрасен. Мина будила в нем все то, что он считал навеки уснувшим. Надев маску бесстрастности, он от всех спрятал истинного себя и велел самому себе забыть, каков он есть на самом деле, велел забыть о своем земном естестве, забыть о слабостях, искоренить недостатки, стать образцом человека. Он был уверен, что справится, что выдержит груз этих доспехов доблести, но броня оказалась тяжела. Неохотно признававший поражения Сен-Жюст мужественно держал данное себе слово, чувствуя, как его душа медленно угасает под тяжестью взятых на себя обязательств. Мина дала ему понять, что совершенным быть не обязательно. Она видела его всяким, и готова была принять каким угодно. Она знала его недостатки, она была снисходительна к его слабостям, она ничего от него не требовала, ей он был хорош любой, и в венке героя и в лохмотьях изгоя, лишь бы он, лишь бы с ним, лишь бы живой. И он чувствовал себя с ней живым, таким живым, словно прежде и не жил. Безусловно, он умел держать себя в руках и никто не заподозрил происходящего. Антуан загрузил себя работой, чтобы не оставлять времени на мысли, он, как и собирался, сосредоточился на докладе. Он как всегда был сдержан и холоден. И выдал себя совсем не там, где ожидал. — Почему ты не зашел вчера? — спросил Максимилиан после того, как они обсудили текущие дела. В ответ на удивленное лицо Сен-Жюста, он пояснил: — Вчера ведь была среда. — Я и забыл, — извинился Антуан. — Много дел. — Да, конечно! — согласно кивнул Робеспьер. Помолчав, он добавил, — Элиза расстроилась. Ей теперь трудно выходить на улицу, а дома она скучает. Вчера плакала, будто бы все ее бросили. Как увидишь эту свою Пинкамину, попроси навестить. — Поднимись на два этажа выше и скажи ей сам, — небрежно ответил друг. — Будет быстрее. — Разве вы редко видитесь? — недоверчиво спросил Максимилиан. — Не чаще, чем все здесь, — пожал плечами Антуан. — Но, если ты непременно так хочешь, то я, конечно, передам. Сейчас вряд ли получится, но после заседания по делу эбертистов, заглянем. Антуан не придал значения этому разговору. На его взгляд ничего особенного не произошло и ничего из ряда вон выходящего он не сказал. И человек, менее заточенный на Сен-Жюста, скорее всего тоже бы так решил, но Максимилиана насторожили слова молодого товарища. Ему показалось странным, что Антуан отзывается о Мине довольно холодно, хотя они весьма плотно сотрудничали и она (Робеспьер был в этом уверен с самого начала) нравится своему коллеге. А тут еще это «заглянем». Почему во множественном числе? Конечно, проверить, насколько часто эти двое видятся, не составило никакого труда. И хотя встречи эти носили рабочий характер, Максимилиан заподозрил неладное. Боявшийся быть обманутым, он невольно ждал обмана везде. Сен-Жюст сказал ему неправду? Друг обманул его. Как когда-то это сделал Камил. И снова он потеряет друга из-за женщины. Робеспьер почувствовал, как из глубины души поднимается холодный, липкий страх. Он не удивлялся, нет, он ведь с самого начала предсказывал, что так все и будет. Эта чужестранка разлучит их, он знал, он предчувствовал это. Но разве справедливо, что он должен потерять и то малое, что есть у него? Что у него останется, если друг покинет его? Разве вправе кто-либо лишить его крох счастья, что еще питают его душу? Разве позволит он кому-либо их отнять? Максимилиан долго сидел в общем зале, обдумывая что-то. Сложив руки домиком, прижав их к губам, он, казалось, погрузился в глубину самого себя, глядя в упор незрячими глазами. — Максимилиан, — окликнул его вошедший Барер. — Почему ты сидишь в темноте? Робеспьер очнулся от своего транса. Бертран поставил на стол подсвечник. — Задумался, — негромко ответил Робеспьер. — Скажи, Барер, если бы тебе пришлось выбирать между женщиной, которую любишь и делом, которому служишь, что бы ты выбрал? — Неужели неприступный Робеспьер пал, сраженный стрелой чар какой-то красавицы? — улыбнулся Барер, не веря своим ушам. Но Максимилиан все так же серьезно смотрел на него, поэтому он ответил: — Сегодня мы служим одному делу, завтра — другому. Ни одно не сравнится с блеском в глазах любимой. — Счастливый ты человек, Барер, — вздохнул Робеспьер. — Не всем дана способность сделать выбор. — Правильный выбор, ты хотел сказать? — Да нет, — задумчиво произнес Максимилиан. — Думаю, в этом случае правильный выбор не существует. Барер прищурился. Собеседник говорил загадками и явно не собирался объяснять их смысл. — Как поживает Мина? — внезапно спросил Робеспьер. — Ее ведь, кажется, повысили? — Да, только дел меньше не стало. А почему ты спрашиваешь о ней меня? Разве не проще спросить Сен-Жюста? — Наверное, проще, — согласился Максимилиан. — Извини за беспокойство. Он снова замолчал, молитвенно складывая ладони и прижимая их к тонким губам. Барер сел за свой стол и занялся делами, время от времени поглядывая на коллегу. А тот, казалось и не замечал присутствия другого человека и, наконец, Барер совсем забыл о нем. — Нет, — внезапно сказал Робеспьер, резко поднимаясь. — Прости? — вскинул на него удивленный взгляд Бертран, но Максимилиан не стал объясняться и вышел, не произнеся больше ни слова. Барер озадаченно нахмурился. Впрочем, наутро Робеспьер уже вел себя как обычно, сухо поздоровался с коллегами и направился в свой кабинет. Там он тоже не задержался: собрав кое-какие документы в папку, он отправился на поиски Мины. Ее, как и хотел Антуан, перевели в комитет чрезвычайных дел, но находился он в том же здании, только на пару этажей выше. Заглянув в кабинет, он увидел ее за работой. — Добрый день! — почти дружелюбно сказал он. — Решил заглянуть, узнать, как вам работается на новом месте. — Мне потребуется некоторое время, чтобы освоиться, — ответила Мина, немного сбитая с толку неожиданным визитом. — Конечно, — согласился Робеспьер. — Впрочем, я уверен, вы адаптируетесь быстро. Сен-Жюст весьма высокого мнения о ваших способностях. — Он наверняка преувеличивает, — Мина старалась звучать как можно более нейтрально. — Кстати, о Сен-Жюсте, — добавил Максимилиан. — Мне нужно отлучиться по делу, а я обещал ему кое-какие бумаги для составления доклада. Вы не могли бы ему передать? — Почему я? — удивилась она. — Передать может и секретарь. — Документы секретного свойства, — понизил голос Робеспьер. — Лучше пусть их передаст тот, кому мы оба доверяем. И он протянул папку Мине. Та взяла молча. Максимилиан кивнул и, не прощаясь, вышел из канцелярии. Она, конечно же, сразу отправилась выполнять его просьбу, но Сен-Жюста на месте не оказалось, пришлось возвращаться обратно на рабочее место. Пару часов спустя она решила размяться, и снова попытать счастья, но перед тем, не худо было бы разжиться какой-нибудь снедью или хоть кофе раздобыть. Пользуясь тем, что народ как-то расползся и в кабинете не осталось живой души, она не стала брать папку Робеспьера с собой, оставила ее на столе среди прочих бумаг и ненадолго вышла. Вернувшись, она обнаружила у дверей Барера. — Здравствуй, — улыбнулся он. — Хотел тебя проведать на новом месте. — Ну, в очередь вставай, — пожала плечами на это дежа-вю Мина. — Ты ведь не заглянешь, — попрекнул ее Бертран. — Совсем не помнишь старых друзей. — Бертран, у тебя какое-то дело? — спросила Мина, в планы которой совершенно не входило попусту чесать языком, тем более, что ласковый тон собеседника ее настораживал. — Нет, ничего особенного, — ответил тот. — Тогда извини, но вот у меня дел просто за гланды, — сказала она. Прозвучало не очень вежливо, но спорить Барер не стал. Взяв папку, Мина вышла и спустилась в кабинет к Сен-Жюсту. На сей раз тот оказался на месте, правда, был не один, в кабинете помимо него находился также секретарь, что-то докладывавший начальству. Антуан кивнул Мине, не отвлекаясь от речи секретаря. Мина не стала прерывать, потихоньку взяла стул и села рядом с молодым человеком. Пользуясь тем, что массивная крышка стола скрывала ее чуть ли не по грудь, она незаметно протянула руку и погладила Антуана по бедру, сначала легонько, потом, осмелев, с нажимом. Антуан на секунду повел глазами в ее сторону, но больше ничем не обнаружил своего волнения, хотя провокация это была откровенная, тем более, что секретарь мог заметить. По счастью он не обратил внимания и вскоре вышел. — Прости, — сокрушенно сказала Мина. — Не смогла удержаться. Антуан затаенно улыбнулся — нет и не будет на свете слов милее для уха мужчины, чем признание любимой женщины в том, что он желанен, что каждая минута вдалеке вычеркнута из жизни. Он вздохнул. — Знаю, знаю, — без слов все поняла Мина и поднялась. — Не буду тебя отвлекать. Я только принесла тебе кое-какие документы от Робеспьера, он хочет, чтобы ты включил их в доклад. Она направилась к выходу, но Антуан ее остановил. — Если будет свободная минутка, — сказал он, приближаясь, — навести Дюпле. Элизе будет приятно. Он говорил спокойным голосом, но руки прятал за спину и глядел горящим взглядом, отчего Мине тоже становилось жарко. Ее грудь колыхнулась, губы разомкнулись. — Луи, — еле слышно шепнула она, но Антуан услышал. Он мог сопротивляться ее сарказму или гневу, но против нежности устоять был не в силах. Он подпер дверь рукой и жарко прильнул к ее губам. В любой момент мог кто-нибудь войти, их могли застать за неподобающим занятием, однако эта угроза лишь придавала пикантности. Чувствуя, как дыхание Сен-Жюста тяжелеет, Мина с тихим смехом отпихнула его от себя. — Так ты никогда не закончишь, — сказала она, но глаза ее счастливо блестели. — Да я еще толком и не начал, — охрипшим голосом ответил он. — Я про доклад вообще-то! — с притворной строгостью одернула его Мина. — Я вообще-то тоже про него, — не повел и бровью Антуан. Они улыбнулись друг другу. Открывая дверь, Мина на полном серьезе мечтала где-нибудь раздобыть лимон как в анекдоте про монашку.** Ну вот как работать в таких условиях? Антуану тоже работалось так себе — мысли его постоянно норовили утечь в ненужном направлении. Дело продвигалось медленно, он постоянно что-то добавлял или исправлял. Папку Максимилиана он не открывал, надеясь на собственную осведомленность и уверенность в развращенности Эбера, но и так работа не спорилась. В обычном своем расположении духа Антуан непременно заподозрил бы неладное, но сейчас его мысли были слишком заняты другими материями. В конце концов было решено не зачитывать доклад в Конвенте, а первым делом представить его в Клубе Якобинцев. Антуан недолюбливал Клуб и без крайней нужды там не появлялся — там много говорили, но мало делали, однако со сменой плана согласился. Пробный шар в Клубе мог предрешить исход дела в Конвенте. — Послушай, — задумчиво сказал ему Максимилиан накануне чтения, — не упоминай пока связей Эбера с иностранцами. — То есть как это? — удивился Сен-Жюст. — У нас недостаточно доказательств, — уклончиво пожал плечами Робеспьер. — Мы успеем использовать этот козырь, когда Эбер окажется в наших руках, но сейчас он попытается замести следы, а это нам не на руку. Впрочем, на него достаточно компромата и так. Ты ознакомился с документами, которые я послал тебе? — Конечно, — соврал Антуан. Сказать по правде, он был слегка разочарован, но в рассуждениях Робеспьера было здравое зерно. — Не зачитаешь мне черновик? — попросил друг. — Его придется переделывать, — ответил Сен-Жюст. — Но не беспокойся, я успею. Просьба Робеспьера слегка выбила его из колеи — теперь хочешь-не хочешь приходилось использовать досье, собранным Максимилианом. Антуан знал, что у Робеспьера имеется папка на каждого, подозревал, что и на него самого тоже, хотя об этом они никогда не говорили. Времени было в обрез, бумаг много, а ведь доклад нужно еще и переписать. Он махнул рукой на самодеятельность. В конце концов Робеспьер знает, что делает. Всецело доверяя другу, Антуан списывал тексты кусками, не проверяя, лишь добавляя фактам образности и красок. Он просидел за работой почти всю ночь и совершенно не выспался. «Ничего, — утешал он себя, — потом отосплюсь». Первым делом он послал доклад на переписку. — Пожалуйста, как можно скорее, — попросил он секретаря. Тот с опаской посмотрел на ворох бумаг: — Придется разделить и посадить за переписку несколько человек, — предложил секретарь. — Быстро с вашим почерком только Ришбур работал, так вы его перевели. — Отличная мысль, — просиял Антуан. — Отдайте ему, так сказать не в службу, а в дружбу. Я напишу для него записку. На кусочке бумаги он нацарапал «C'est la derniere fois»*** и приложил к докладу. В том, что Мина возьмется за дело, он не сомневался и не удивился, когда спустя пару часов она положила переписанный доклад перед ним. — Надо мной хохотал весь комитет, — пожаловалась она. — Вроде как что все не могу избавиться от привычного дела. — Предлагаю компенсацию на твой выбор, — миролюбиво поднял руки Антуан. — Кстати, — заметила Мина, — нельзя говорить «В последний раз!» Примета плохая****. — Вот не знал, что ты суеверная, — хмыкнул он. — Учту! — Это скорее привычка, — улыбнулась Мина, поднимаясь. — Ладно, мне еще в архив, надо же и свою работу доделать. — Подождет, — возразил Сен-Жюст. — На сегодня ты свободна. — Ох, балуете вы меня, гражданин комиссар, — Мина сделала забавную гримасу. Антуан поднялся и шагнул к ней, пробуя обнять, она в шутку попыталась выскользнуть, но выбраться из хватки комиссара оказалось непросто, и в ту же секунду она оказалась прижатой спиной к его горячему телу, чувствуя, как в глубине все буквально задрожало и завибрировало от взаимодействия с флюидами партнера. — Сегодня я зачитаю доклад, — севшим голосом сказал он. — А значит остается только один нерешенный вопрос. — Какой? — спросила Мина, которую близость желанного мужчины в самом прямом смысле норовила поставить на колени. — У тебя или у меня? — Как скажешь, мой господин, — еле выдохнула она, чувствуя, что еще немного и согласится даже на фойе Дворца Равенства, в котором они находились. Покорность из ее уст звучала особенно возбуждающе и Антуан, не сдержавшись, коснулся губами нежной кожи выше галстука, тут же захватив в плен мочку уха, посасывая ее, лаская языком. — Хочу тебя, — страстно шепнул он, не отрываясь от своего занятия, пытаясь рукой нащупать ее грудь под плотной тканью одежды. Мина тихо застонала и, перехватив его руку, прижала ее между ног, заставляя его сдавить вожделенное место покрепче. Сен-Жюст весь напрягся и замер. Будь на ней женское платье, он, наверное, разложил бы ее прямо здесь, в кабинете, на столе среди вороха бумаг, но с мужским костюмом все было гораздо сложнее. С досадливым шипением он отнял руку. Мина бросила на него взгляд искоса, чтобы выяснить причину замешательства и, увидев выражение его лица, не удержалась от польщенной улыбки — шутка сказать — какой мужчина у ее ног. — Буду ждать у себя, — шепнула она. Антуан кивнул и нехотя выпустил ее. Сейчас он как никогда прежде желал как можно скорее попасть в Клуб Якобинцев, чтобы поскорее покончить с делами, а потом… потом…