Дожить до термидора

Как ни торопился Антуан, но не заметить оцепления жандармов вокруг Клуба было невозможно. — Мне показалось, или я действительно видел Анрио* снаружи? — спросил он Робеспьера, занимая место на скамье. — Не показалось, — кивнул Максимилиан. — Это я велел ему поставить своих бойцов. Мало ли что может случиться! Антуан пожал плечами, но спорить не стал — сверхосторожность была присуща натуре его товарища, поэтому он не удивился. — У тебя все хорошо? — вдруг спросил Робеспьер. — Ты выглядишь каким-то рассеянным. — Тебе почудилось, — заверил его Сен-Жюст. Это была не рассеянность, а нетерпение. Всегда сдержанный Антуан хоть и не подавал виду, но внутренне буквально кипел от медлительности заседания, от всех формальностей, от бесконечности речей предыдущих ораторов. Наконец дошла очередь до него. Он поднялся на трибуну, разворачивая доклад, еле заметно кивнул Максимилиану. — Для чего французский народ начал дело революции? Для того, чтобы стать свободным от тирании. Но свергли ли мы тиранов на самом деле? Не пьют ли они по-прежнему жизненные соки республики, умело прикидываясь друзьями народного дела? Сен-Жюст считался талантливым оратором своего времени, но у него, как и любого другого имелись недостатки — голос у него был глуховат, поэтому обычно создавалось впечатление, что говорит он негромко. Акустика залов, приспособленных для публичных выступлений, оставляла желать лучшего, даже в здании Конвента приходилось сильно напрягать глотку, чтобы всем было слышно. Кроме того, тогдашние политические деятели были большими любителями поскандалить — и склоки на заседаниях были делом обычным и привычным, и перекрыть этот гомон было подчас не под силу даже председательскому молоточку. А когда Сен-Жюст говорил громко, то голос его звучал очень резко и отрывисто, во многом благодаря этому о нем и сложилось впечатление, как о человеке неприятном и заносчивом. Кроме того, он обычно читал с листа. Его сильными сторонами была логика и синтез, но подобные вещи требуют времени, поэтому риторика не входила в число его ораторских достоинств. Он не умел подобно Дантону** громогласно импровизировать в любой момент, однако, в отличие от него, Антуану никогда не приходилось брать свои слова обратно и увиливать от смысла сказанного. Это не значит, что он не был способен ответить в случае необходимости. Разбираясь до мелочей в обсуждаемом вопросе, он имел достаточно аргументов, чтобы убедить собрание в своей правоте. Однако, иногда ситуация не позволяла эти аргументы озвучивать. Например, как сейчас. Он не чувствовал обычного подъема. Даже сознавая значимость момента и места, он говорил как-то механически. Публика сначала слушала его в тишине, но скорее по инерции — настолько все привыкли ждать от Сен-Жюста напористых и дельных выступлений. Сейчас же его речь слишком отдавала стилем Робеспьера — сухая, растянутая и слишком неконкретная. По залу прокатился удивленный ропот. — Это долго еще нас будут угощать такой дрянью? — насмешливо выкрикнул со своего места Эбер. — Мы ждали, что Сен-Жюст принесет нам рому, а он притащил молока, которое у самого еще на губах не обсохло. Собрание покатилось со смеху — грубые шуточки Папаши Дюшена были его фирменным стилем, молодость Сен-Жюста — благодарной мишенью, а завсегдатаи клуба не отличались ни щепетильностью, ни тактом. — Сальные шуточки не помогут, когда придется отвечать за грехи, Эбер — сдержанно ответил Антуан, не ведясь на провокацию. — Так расскажи нам про те грехи, — хохотнул Эбер. — Все веселее, чем твоя занудная проповедь „а ля Максимилиан“. Антуан бросил взгляд на Робеспьера, который нервно потянул за край воротника, беспокойно глядя на молодого товарища. — На твоем месте я бы не торопил события, — прищурился Антуан. — Уж про кого, а про тебя-то можно много порассказать. — А ты докажи, что хоть половина из твоего списка правда, — окрысился Эбер, хотя, казалось бы, ничто не предполагало такой внезапной перемены. Он вскочил с места: — Граждане, что вы уши развесили? — крикнул он. — Мы тут собрались, чтобы обсудить продовольственный кризис и найти решение. А что нам тут несет этот молодец? Хотите бесконечных речей — топайте в Конвент, там этого добра как грязи. Сен-Жюст вам будет показывать дорогу. Вспышка гнева охватила все существо Антуана: он не терпел насмешек, да еще от кого! Но даже несмотря на поднявшуюся в душе волну негодования, он понял, что или ему придется нарушить данное Максимилиану слово до поры до времени молчать, или придется проглотить нанесенное оскорбление. На помощь пришел Робеспьер: — Как ты смеешь оскорблять народного представителя, Эбер? — строго вопросил он. — А мне твоего разрешения спросить надо? — огрызнулся тот. — Тут не Конвент, где ты все под себя подмял, тут еще заботятся о нуждах народа, а не болтовню разводят. Он сорвался с места и в два прыжка очутился возле ораторской трибуны. — Граждане, — крикнул он. — За этими стенами наши братья умирают от голода и отчаяния, а мы должны безропотно слушать пустые речи. В то время, как богачи жиреют, наживаясь на страданиях народа, граждане депутаты, эти славные народные представители, ничего не делают, чтобы накормить народ. Славословия в адрес революции не наполнят брюхо, не оденут задницу, чтоб не отмерзла на морозе. Или выскажись по делу, Сен-Жюст или проваливай и не задерживай. Губы Антуана побледнели от бешенства. Обещание, данное Робеспьеру, связывало его по рукам и ногам. — Долой Сен-Жюста с трибуны, — донеслось с верхних скамей. — Правильно, долой! — подхватили сразу с разных сторон. — Пусть Робеспьеру свои речи читает. Сен-Жюст сложил бумаги и, не произнося ни слова в свою защиту, спустился с трибуны и сел возле Максимилиана, перехватив его негодующий взгляд. Трибуну занял Эбер, и тут уж никому не под силу было его успокоить. Словно бесноватый он выкрикивал призывы грабить награбленное. — Вчера ко мне приходил приятель, — вопил он. — Его жена и трое детей больны, а позвать врача не на что. А что для них делает наше правительство? Одной рукой оно раздает обещания, зато второй забирает все, что может, чтобы воевать. — Без армии нам не победить контрреволюцию, — опять вмешался в его монолог Робеспьер. — А тем временем тот народ, во имя которого ты мелешь языком, помрет с голоду, — оборвал его Эбер. — Был бы сейчас жив Марат, он сказал бы — поставьте к стенке богатеев, выпотрошите их закрома и накормите своих детей не объедками с их стола, а так, как этого заслуживают дети героев. Марат мертв, поэтому вместо него это скажу я. Отсюда, с этой трибуны, я призываю патриотов оружием восстановить справедливость! — Ты призываешь к мятежу, Эбер, — гневно крикнул Максимилиан. — Берегись, как бы тебя самого не смела та волна, которую ты жаждешь накликать. — Никому не запугать Папашу Дюшена, — не унимался Эбер. — Ему умереть — что выпить стакан воды. Главное, чтобы дело его не пропало даром. Граждане, патриоты, не допустим, чтобы Париж уморили голодом. Зал Клуба Якобинцев гудел словно улей. Словесная перепалка между Эбером и Робеспьером приобрела размер девятого вала — чем активней Максимилиан противоречил, тем больше распалялся его противник. «Зачем он это делает? — мелькнуло в голове Антуана. — Он же только раззадоривает его». Раздраконенный до последней степени Эбер бегом спустился с трибуны и кинулся к выходу. Распахнув двери Клуба, он обратился с пламенным призывом к народу, собравшемуся у входа, ожидавшему окончания заседания. Стоит ли удивляться, что измученные и озлобленные парижане охотно откликнулись на призыв «бешеного»? Толпа заволновалась, заворчала. — Долой богатеев! — донеслось из внутренних рядов. — Бей богачей! — подхватили остальные. Словно гигантское ископаемое чудовище вся толпа, как один живой, дышащий огнем и серой организм, развернула и двинулась в сторону торгового квартала. Ситуация окончательно вышла из под контроля, когда жандармы попытались восстановить порядок. Завязалась драка, в ход пошли ножи, послышались ружейные выстрелы. Сен-Жюст, выскочивший на улицу, чуть не угодил под копыта лошади Анрио, которая шарахнулась от грохота оружия. — Генерал, немедленно прекратите стрельбу, — потребовал Антуан. — По своим стреляете. Анрио недовольно окинул взглядом молодого депутата. — Шли бы вы, гражданин депутат, от греха подальше, — высказаться более резко он не рискнул. — Без вас разберемся. Мятеж распространялся по городу со скоростью лесного пожара. Им с трудом удалось проехать к Дворцу Равенства. Они поднялись в кабинет Сен-Жюста. Робеспьер негодовал. — Что это было, Флорель? — выговаривал он младшему коллеге. — Я ждал, мы все ждали от тебя разгромного обвинительного доклада, а что ты преподнес? — А как ты хотел? — не дал себя тот в обиду. — Ты запретил мне действовать самостоятельно. Я сделал то, что ты просил. — Я просил тебя использовать материалы, которые послал, — вспыхнул Максимилиан. — Там были свидетельства о хищениях, так или иначе связанных с эбертистами, а ты ни словом не обмолвился. — Ничего подобного там не было, — возразил Сен-Жюст. — Где бумаги? — Робеспьер протянул руку. Антуан вытащил из ящика папку и передал товарищу. — Это что? — недоуменно взглянул на друга Робеспьер. — Документы, с которыми я работал. — Это не мое, — Максимилиан повертел папку, раскрыл, пробегая близорукими глазами тексты. — Где ты ее взял? — Мина передала по твоему поручению. — Да я впервые вижу эту папку, — Робеспьер бросил ее на стол. — Где она? — Кто? — Мина, черт бы ее драл, — рявкнул Робеспьер. — Я отправил ее домой, — ответил Антуан, озадаченный поведением друга — бурные эмоции Максимилиан обычно подавлял. Лицо Робеспьера как-то странно дернулось. Он потянулся за колокольчиком и позвонил дежурному. — Немедленно составьте ордер на задержание гражданина Ришбура, — сказал он. — Я подпишу. Антуан оторопел. — Не надо никого задерживать, — сказал он, когда секретарь ушел выполнять распоряжение. — Я поговорю с ней и все выяснится. — Ах, да, — язвительно заметил Максимилиан. — Я и забыл — вы ведь теперь воркуете как голубки. Она затуманила твой разум настолько, что ты уже не в состоянии отличить важное от безделицы. — Я работал по твоей подсказке, — рассердился Антуан. — Если бы ты хоть показал мне черновик, — гремел Робеспьер. — А теперь… Он подошел к окну и рывком открыл его. Ледяной порыв ветра ударил ему в лицо, поднял бумаги со столов. — Послушаем город, — подавляя гнев, сказал он. Город отозвался грохотом стрельбы и криками — парижане грабили склады. — О моей папке знали ты, я и она. В нас с тобой я уверен, в ней — нет! — Она столько раз рисковала головой ради Республики, — Антуан не оставлял надежды убедить друга. — Это недоразумение. Робеспьер воздел руки к раскрытому окну: — Это тоже недоразумение? — Мина здесь ни при чем, — резко заявил Антуан. — Если бы не ты, все было бы иначе. Мы давно бы нашли решение для создавшейся ситуации. — Мы? — ошалело глянул на Сен-Жюста Робеспьер. — Что, тяжело быть вторым в тени Робеспьера? Антуан раскрыл рот от возмущения и изумления — он не узнавал Максимилиана. — Ты что несешь? — еле выдавил он. Тот не ответил. Он стоял перед раскрытым окном и ветер трепал пряди, выбившиеся из парика. — Максимилиан, отойди от окна, — негромко сказал Сен-Жюст. — Ты простудишься. Робеспьер не пошевелился, но Антуану почудилось, что он что-то тихо шепчет. — Ее нужно задержать и допросить, — еле слышно бормотал он. — О, я знал, я чувствовал, что с ней что-то не так. Ты не верил мне, никто не верил. А я чувствовал, что рано или поздно она предаст нас. Ее нужно арестовать, ее место в тюрьме, там, откуда ее привели, откуда дорога на гильотину, откуда дорога в ад... — Максимилиан, — дрогнувшим голосом позвал Сен-Жюст, дотрагиваясь до плеча товарища. Робеспьер повернул к нему лицо, и Антуану почудилось, что глаза друга блеснули странным огнем — огнем безумия. Впрочем, вероятно это были отблески пламени, полыхавшего в Париже — разграбленные лавки во устрашение прочим богачам поджигали, не заботясь о том, что пламя может перекинуться на соседние здания, а гасить будет нечем. — Смотри, — вдруг неожиданно проникновенно сказал Робеспьер. — Сегодня этот город горит ради тебя. Ночь прошла в смятении. Чтобы не дразнить Максимилиана, Антуан сам выписал ордер на арест Мины, разумеется, домашний. Подумав, решил все же предупредить Мину. «Пожалуйста, ничего не предпринимай и жди. Я все тебе объясню позже. Записку сожги» — написал он. Упреки Робеспьера задели его. Его обвинения были несправедливы, подозрения безосновательны. И все же в одном он был прав — внезапно вспыхнувшее чувство одурманило его рассудок и притупило восприятие, иначе он не допустил бы того, что случилось сегодня, он, бьющий без промаха и не знающий поражений. И в каком-то смысле по его вине кризис в Париже вылился вот в такую безобразную форму народного бунта. А значит ему и придется выравнивать ситуацию. Антуан сел к столу. Несмотря на поздний час и недосып прошлой ночи, усталости он совершенно не чувствовал. Голова работала предельно ясно. Итак, сосредоточился Антуан, что можно сделать для регулировки продовольственного кризиса? Уже в прошлом году были приняты меры в виде фиксированных цен и оплаты труда. Но разве это решило проблему? Ну, разве что формально. Фактически же и то и другое лишь способствовало дальнейшему притеснению простого народа. Разве выгодно промышленнику сдавать продукцию по установленной цене, когда ее можно передать скупщикам, которые платили больше, накручивая в свою очередь цену еще выше? Черный рынок процветал, стягивая в свои ряды криминальный контингент разного калибра. Справиться с ним было равносильно попытке совладать с Лернейской гидрой — они отсекали одну голову, а на ее месте немедленно вырастали десять новых. Ибо пока есть спрос, будет и предложение. Пока есть богач, который заплатит втридорога, найдутся проходимцы, которым плевать на то, что простые работяги умирают с голоду. Но разве богачи строят Республику? Разве они заинтересованы в продвижении и развитии революции? Да вовсе нет! Взять, к примеру, Жоржа Дантона, который начинал революционную карьеру бедным адвокатом, женившимся ради приданного на дочери лавочника. Ведь в течение последних двух лет он приобрел замок на Луаре, поместье в Шуази, которое так приглянулось его молодой жене. Дантона безусловно нельзя отнести к крупным капиталистам, однако, по мере того, как росла его собственность, идеи его все более склонялись к умеренности, призванной эту самую собственность защитить. Ладно, Дантон все же много сделал для молодой республики, но ведь равенство прав — основа революции. И следом за ним потянется вереница негодяев, которые непременно примутся отстаивать свое право на собственность, священное и неприкосновенное. А чем оно священно? Кто с ружьем наперевес отстаивал границы Франции перед иностранным вторжением? Кто в поту и грязи возделывал поля? Кто стоял у раскаленных печей, чтобы дать солдату штык, а хлеборобу — плуг? Простые люди, труженики. Это они заслужили право иметь хлеб, не воры, стремящиеся приберечь свое добро. Что же из этого всего следует? А ровно то, что в условиях существующего кризиса нужно считаться с нуждами бедняков, пренебрегая несогласием богачей. Ведь сам факт наличия собственности делает их противниками революции и эта мысль совершенно не нова. Закон о подозрительных привел в тюрьмы множество поборников старого режима, но их имущество до сих пор осталось нетронутым. Пришло время выпотрошить эту копилку, которая даст необходимые резервы для того, чтобы преодолеть кризис. При этом мало только изъять — нужно разработать схему, которая справедливо распределит средства по нехваткам, чтобы конфискованное не осело в карманах, для которых не было предназначено. А кроме того, нужно изобрести способ, как пресечь недовольство модерантистов, которые непременно встанут на дыбы. Ультра наверняка не будут противиться. Он допустил ошибку, показав Эберу свою слабость, но ничего, пусть до поры до времени считает, что Гора выдохлась, а уж он, Сен-Жюст, найдет момент и способ как убрать его с дороги. Он писал всю ночь, мысль лилась сплошным потоком. Теперь, когда он мог действовать на свое усмотрение, ничто не сковывало полет идеи, ничего не пришлось поправлять или перечеркивать. Что испорчено речью, речью же можно и поправить. Он несколько раз отвлекся, чтобы поменять свечу и снова принимался за работу. Уже под утро он свалился на походную кровать в общем зале, чтобы хоть немного отдохнуть. Завтра предстояло еще разобраться с ситуацией, связанной с Миной, вернее уже сегодня. Он очень надеялся, что Максимилиан немного остыл и его предвзятость по отношению к Мине не помешает выяснить правду. О том, как странно вел себя его друг, он предпочитал сейчас не думать, не мог думать о близком человеке дурное, точно так же, как не верил в виновность Мины. Максимилиан нездоров, это все виной перевозбуждение, нервы, разочарование… Он и наутро не пошел домой. Во второй половине дня заглянул Барер. — Ну и дела творятся в городе, — сказал он. — Что-то пошло вчера не так? — Ничего, что нельзя было бы поправить, — уклонился от ответа Антуан. Барер не стал настаивать, да и смысла не было — и так все в один голос обсуждали провал доклада Сен-Жюста в Клубе Якобинцев. — Хотел поговорить с Миной, а ее на месте нет, — переменил тему Бертран. — Не захворала ли она часом? — Нет, — нахмурился Сен-Жюст и, подумав пару секунд, ввел коллегу в курс дела. Надо сказать, Барер всегда был ему симпатичен. Не до той степени, чтобы дружить с ним, нет. Дружить Антуан предпочитал с более мягкими людьми, а Барер для него был слишком себе на уме. Однако, он уважал старшего коллегу за ум, за аристократичные манеры, за готовность сотрудничать и выслушать чужую точку зрения, а также за умение искать и находить компромисс — качество, которого сам Сен-Жюст был напрочь лишен. На какое-то время общий интерес поставил их по разные стороны баррикад, но теперь, когда Антуан был уверен в чувстве Мины, он больше не видел в Бертране соперника. Сен-Жюста вообще нельзя было назвать ревнивцем, а других претензий к Бареру он не имел, поэтому был рад обрести в его лице прежнего союзника. — Максимилиан считает, что она виновна в подлоге, — объяснял Сен-Жюст. — Хотел ее сразу за решетку, так что можно сказать, все еще обошлось. — А знаешь, это правильное решение, — подумав, согласился Барер. — Пусть пока посидит тихо, а там, глядишь, и объяснение найдется. Попрощавшись с Сен-Жюстом, Барер пошел не к себе — прямиком в кабинет Робеспьера. Тот встретил его сухим кивком, не отрываясь от работы. — Здравствуй, Максимилиан, — сказал он, усаживаясь без приглашения. Робеспьер недовольно глянул на него поверх очков, но Бертран не смутился под строгим взглядом. - Прости, что отвлекаю, но вот сейчас от Сен-Жюста узнал, что Мину подозревают в подлоге документов. — Увы, — нелюбезно ответил Максимилиан. — Впрочем, меня это не удивляет, я всегда чуял, что эта дамочка выкинет какой-нибудь фортель. — Ай-ай, — сокрушенно покачал головой Барер. — Какая рана для нашего молодого коллеги! Ты же знаешь, как тяжело он переносит обман со стороны близких. Рука Робеспьера застыла в воздухе с поднятым пером. — Это все? — спросил он. — Или у тебя есть что мне сообщить? — Я бы сказал, что есть, — склонил голову набок Бертран. — Сен-Жюст не верит в виновность Мины. Надо сказать, что я тоже, потому, что своими глазами видел того, кто заменил папку на ее столе, пока она отсутствовала. Светлые брови Робеспьера удивленно приподнялись. — Неужели? И кто же? — Ты, Максимилиан, — словно между прочим сообщил Барер. Робеспьер слегка изменился в лице, но самообладания не потерял. — Бред, — сказал он ровным голосом. — Зачем мне подменять свою же папку, да еще зная, что Сен-Жюст будет работать с ней над важным докладом? — Думаю, чтобы скомпрометировать Мину в глазах Антуана, убрать ее с дороги, чтобы не отнимала его у тебя, — мягко изложил свою точку зрения Барер. — Ты ведь нуждаешься в нем, и куда сильнее, чем он в тебе. — В следующий раз не пей столько вина, — презрительно скривился Максимилиан. — Несешь спьяну всякую ахинею. — Сен-Жюст верит тебе безраздельно, но любовь — огромная сила, — не обращая внимания на совет, продолжал Барер. — Представляешь, если он узнает, что друг хотел причинить вред той, которую он любит? Думаешь, он простит тебе такое? Робеспьера не так-то просто было вывести из равновесия, однако судя по тому, как сжались в узкую полоску его тонкие губы, как затрепетали крылья его острого носа, Барер сделал вывод, что мишень задета — потерять Сен-Жюста было для Робеспьера страшнее всего на свете. Однако, он предпринял попытку свести разговор на нет. — Послушай, Барер, — сказал Максимилиан с видом человека, которого этот разговор утомляет, — у меня совершенно нет времени на пустую болтовню. А у тебя нет доказательств, так что будь добр, не мешай мне работать. Барер встал и подошел к полке, на которой громоздились различные папки. — Куда же ты ее засунул? — в раздумьях он разглядывал полку, потом внезапным быстрым движением вытащил одну. — Кажется, это она. Он бросил папку на стол перед Максимилианом, лицо которого перекосило от злости. — Не очень похожа, — заметил Барер. — Но влюбленная женщина разве станет вникать в детали, которые ее не касаются? — Это ничего не значит, — зашипел Робеспьер. — Кроме того, что ты нечист на руку? — Как не было у тебя доказательств, так и нет, — Максимилиан нервно сорвал очки с близоруких глаз. — Да они и не нужны, глупец, — Барер глянул на него пренебрежительно. — Подозрения будет достаточно. Ты же знаешь Антуана, он не из тех, кто легко прощает. — Он не поверит тебе! — Хочешь попробовать? — дружелюбно предложил Бертран. Робеспьер отвел взгляд. — В общем так, — решительно потребовал Барер. — Ты оставишь Мину в покое, а Сен-Жюст, так и быть, не узнает, что ты за фрукт. Скажешь ему, что перепутал папки. В конце концов, у тебя же слабое зрение. Робеспьер возмущенно поглядел на одержавшего победу коллегу. — Но если не сдержишь слова, — угрожающе произнес он, — берегись, Барер.