Дожить до термидора

Еще пара минут и они непременно разминулись бы — совершенно очевидно, что Сен-Жюст куда-то собирался и был весьма удивлен, увидев на пороге коллегу. С чего это Барер решил наведаться к нему в гости? — У тебя какое-то дело? — прямо спросил Антуан, не боясь показаться нелюбезным. — Да, — ответил Бертран, — но я надеюсь не задержать тебя долго. Впрочем, это будет зависеть от тебя. Антуан пожал плечами и жестом предложил гостю сесть. Барер, принимая приглашение, оглядывал жилище Сен-Жюста. Чистенько, но бедненько. Ох уж эти убежденные борцы за мир во всем мире, никак-то у них не получается найти золотую середину между борьбой за идею и человеческим комфортом. Это вот в такую комнатушку он приведет свою женщину? А если родятся дети? Ему стало даже обидно за Мину, уж она-то заслуживает лучшего. — Так о чем ты хотел говорить? — нетерпеливо спросил Антуан. — Меня беспокоит состояние Робеспьера, — сказал в ответ Барер. — Что-то он сдал в последнее время. — У Максимилиана всегда было слабое здоровье. А трудится он на износ. — Да, конечно, — согласился Бертран. — Но тебе не кажется, что в последнее время он ведет себя как-то странно? — Послушай, это серьезно не потерпит до завтра? — недоуменно спросил Сен-Жюст. — Я, по-правде говоря, собирался уходить. — Я догадываюсь, куда, — многозначительно кивнул гость. — Интересно, а Максимилиан знает о вас? Антуан строго поджал губы — ему совершенно не нравилось направление, которое принимала беседа. — Я не обязан спрашивать мнение Максимилиана в вопросах моей личной жизни. — Ну, это ты так думаешь, — не повел бровью Барер. — И я уверен, что ты ошибаешься. — Что ты этим хочешь сказать? — нахмурился Сен-Жюст. Бертран выразительно вскинул брови. — Только то, что Робеспьер-собственник — и не готов делить тебя ни с кем. Антуан недоуменно уставился на посетителя, проверяя, точно ли тот не пьян. Но Барер был совершенно трезв и продолжал: — Скажи, тебе не показалось подозрительным, что в той истории с бумагами оказалась замешана именно Мина? Робеспьер мог отдать их тебе лично или передать через дежурного, но обратился именно к ней. — Но ведь все объяснилось, — сказал Сен-Жюст, в душе которого почему-то возникло тревожное чувство. — Это недоразумение. — Я и сам посчитал бы так, — ответил Бертран, — но ты знаешь, какой у них там кабинет. По всей длине стеллажи, а за ними окно. Я заглянул, чтобы перекинуться с Миной парой слов, но ее не было, и я решил подождать. Стоял у окна, когда вошел Максимилиан: он не видел меня, а я его — да. Он взял со стола папку и заменил ее на другую. Тогда я не придал этому значения, подумал, что это на переписку. А потом ты рассказал о подозрении, которое пало на Мину и тогда до меня дошло, что к чему. — Он сказал, что перепутал. — После того, как я уличил его в обмане. Иначе кто знает, где бы Мина была сейчас. Как минимум в камере, а может и не там. Антуан недоверчиво глянул на Барера. — Ты уверен, что не ошибся? — Уверен ли я? — усмехнулся тот. — Мы оба знаем Робеспьера, знаем, что он умеет ждать и быть незаметным. Знаем, что не в его правилах отдавать то, что принадлежит ему. — Я не принадлежу ему, — гневно вскинул брови Антуан. — А вот твой хозяин считает иначе, — насмешливо отозвался Бертран. — И поверь мне, это был лишь пробный шар. Максимилиан не отдаст тебя ей, кому угодно, но только не ей. — Он не посмеет тронуть ее, — ноздри Антуана раздулись. — Да он уже это сделал, — упрямство Сен-Жюст начало его сердить. — Много ли надо в наше время, чтобы угодить в ряды подозрительных? Сам знаешь, каков нынче суд и расправа, и будет только хуже, помяни мое слово. Кто замолвит слово за предателя? Ты? Я? Ценой своей головы? Антуан закрыл глаза и до хруста стиснул зубы. Он вдруг вспомнил взгляд Робеспьера накануне и внутри у него все похолодело. - Нет, это невозможно, — не сдавался он. — Робеспьер не пошел бы на подлость. - Не будь глупцом, — сказал Барер. — Робеспьер всегда наносит удар из-за угла, тебе это подтвердит каждый, кто хоть раз встал на его пути. И если ты считаешь, что произошедшее — простое совпадение, то ты еще глупей, чем пытаешься показаться. - А что если ты врешь? Барер строго взглянул на Сен-Жюста своими черными глазами и его тонкие губы сжались. - Как знаешь, — ответил он. — Только не говори, что я не предупреждал. Барер встал и направился к двери. — Я обещал Робеспьеру, что не расскажу тебе, — уже у входа сказал он. — Тогда зачем рассказал? — глухо спросил Антуан. Бертран поглядел на него с сожалением. — Дурак ты, Сен-Жюст, — наконец ответил он. — Я делаю это не ради тебя. Ради нее! И он махнул рукой куда-то в сторону окна. Помолчав немного, он добавил: — Если любишь ее — отпусти. Она ни дня не будет в безопасности рядом с тобой. Барер ушел, а Антуан сидел в темноте, не зажигая свечи. Изначально он собирался пойти к Мине, но теперь в этом не было смысла Максимилиан обманул его и это поставило под угрозу Мину. После разговора с Барером ему стало тошно. Весна, только-только вступившая в права в его сердце, вдруг испуганно съежилась, отступая перед могильным холодом безотчетного страха. Сен-Жюст ненавидел ложь и сам факт, что друг обманул его, уже глубоко огорчил его, но сейчас было кое-что поважнее. Он действительно слишком хорошо знал Максимилиана, чтобы понимать — когда тот берется за что-то, то доводит до конца, как бы безумна ни была идея. И если он действительно решил убрать с дороги Мину, (а как еще истолковать случившееся?), то рано или поздно он добьется своего. Как вода, которая точит камень, как яд, который медленно день за днем отравляет кровь, как безумие, которое нашептывает тебе лживые слова, заставляя верить в их праведность. «Ни дня не будет в безопасности рядом с тобой!» — звенело у Антуана в ушах, словно иголки под ногти вгоняло. Он, не раздеваясь, упал на кровать. Да разве хоть кто-нибудь был в безопасности рядом с ним? Он горько усмехнулся сам себе, перебирая в памяти свое прошлое. Конечно, чаще всего его преследовали отголоски истории с Терезой, но она особенно врезалась в память, потому, что стала последней в той, прежней жизни, мосты в которую он безжалостно обрубил, как матрос обрубает канат, держащий корабль у причала, чтобы отправиться к новым берегам. А сколько их было до Терезы, теперь безымянных, судьбы которых он покалечил из прихоти или безразличия? Антуан сжал виски ладонями. …Кажется, ему тогда только-только исполнилось восемнадцать. Он был красив как бог, настолько же дерзок, насколько неразумен, но в глазах женского пола совершенно неотразим. Однажды приятели рассказали о девушке, которая недавно вернулась из пансиона. Семья ее была весьма строгих правил и друзья принялись подтрунивать над местным донжуаном, утверждая, что об эту крепость Амур зря переломает все свои стрелы. Антуан принял это как вызов. Они поспорили на ящик шампанского, что уже через месяц девушка будет принадлежать ему. Как же ее звали? Кажется — Мари… Сен-Жюст умел добиваться своего, а она была еще совсем юной, ее сердечко, выпущенное на волю, трепетало и замирало от предвкушения любви. И разве юноша, столь светлый ликом, может носить в себе темную душу? Она доверилась ему. Он получил свой выигрыш. А отец девушки, проведав о случившемся, отправил ее в монастырь, где ее постригли против воли. Антуан узнал об этом гораздо позже. Тогда он только пожал плечами... Он сел на постели и закрыл лицо руками, хотя в этом и не было нужды — такая вокруг царила темнота. Он ненавидел себя в такие моменты, ненавидел свою прежнюю глупость, свою ребяческую жестокость, они навсегда заклеймили его душу, и что бы он ни делал теперь, прошлое то и дело напоминало о себе. Когда он встретил Мину, в нем зародилась надежда на воскрешение, показалось, что благодаря ей он искупит былые грехи и на этот раз все будет иначе. Да с чего он это взял? «Если любишь — отпусти!» — похоронным звоном гудело в голове. Душу Сен-Жюста вновь объял мрак. Еще одна ночь прошла без сна, а он даже не заметил, что начало светать. Он вдруг почувствовал себя опустошенным, словно вычерпанный до дна колодец, словно кто-то закрыл в нем ставень, преграждающий реку эмоций и переживаний. Мозг его начал работать словно машина. С предельной ясностью он расставил на игровой доске фигуры и бесстрастно просчитывал возможные ходы. То, что он испортил, он же и исправит, и на сей раз он не позволит себе безответственности. Если Мине угрожает опасность вблизи него, значит его долг — отойти на безопасное расстояние! Революция переродила Сен-Жюста, однако даже она не смогла изменить его природу — он был не тем человеком, который стал бы топиться в жалости к самому себе и ждать, что само как-нибудь рассосется. Он прекрасно понимал, что в данном случае надеяться на «само» как минимум рискованно, на кону была ни много ни мало жизнь Мины и ее необходимо было обезопасить. Возможность поговорить с Робеспьером, как-то полюбовно уладить конфликт он даже не рассматривал, понимая бесполезность подобных бесед - характер Максимилиана был ему слишком хорошо известен. Как ни удивительно, но он не находил странным желание Робеспьера целиком и полностью владеть душой друга, ему это казалось вполне естественным. Человека будущего наверняка смутил бы гендерный вопрос, но люди восемнадцатого века еще умели видеть во взаимоотношениях что-то большее, чем плотскую составляющую, кроме того, в моде была античность, кишевшая примерами самозабвенной мужской дружбы, в которую Антуан искренне верил. Чувство к женщине не ослабило этой дружбы в его глазах, но Робеспьер считал иначе. Он пошел на обман и этим как раз пошатнул здание их доверия и оно уже никогда не станет тем прежним, безраздельным. Но об этом Сен-Жюст успеет подумать потом, а сейчас ради безопасности Мины им нельзя быть вместе. Это необходимость, а необходимость для него всегда была на первом месте. Они расстанутся, Максимилиан успокоится и не станет ее больше преследовать. Входя утром в свой кабинет, Антуан уже принял неприятное для себя, но, как ему казалось, единственно правильное решение. А коль скоро решение принято, нужно привести его в действие. Откладывать на потом тоже не входило в перечень привычек этого действительно железного человека. — Если Ришбур на месте, пусть зайдет ко мне, — попросил он секретаря. Мина появилась без проволочек. — Что случилось? — спросила она, закрывая дверь. — Я как на иголках сидела все это время. — Пустяки, — отозвался Сен-Жюст. — Возникла кое-какая неразбериха с документами, но все выяснилось. — А зачем понадобилось держать меня под арестом? — недоумевала она. — Это как-то связано со мной? — Формально. Но ты — такая горячая голова, я решил, что без тебя быстрее разберемся. Вдаваться в подробности он решительно не собирался, и Мина не стала давить — потом узнает. — Я ждала тебя весь вечер, — ласково сказала она, меняя тему. — Сегодня? Антуан нахмурился и подошел к окну. — Мина, — сказал он твердо. — В последние дни произошли события, которые заставили меня по-новому взглянуть на наши отношения и я пришел к выводу, что нам не стоит их продолжать. — То есть как это? — оторопело спросила она. — Я уже долго один, — не дрогнув объяснял Сен-Жюст. — Как бы мне ни хотелось вычеркнуть из своей жизни низменные желания, я все же еще молод, тело требует свое. То, что я принял за влечение сердца, было лишь голосом плоти. У Мины наверняка сейчас был вид человека, которого огрели мешком снега по голове, да еще и просыпали половину. — У меня просто слов нет! — еле выговорила она. — Тут и не нужны долгие слова, — продолжал Антуан. — Это была обычная похоть, которая сначала будоражила воображение, но со временем стала мешать. Не сомневайся, мне есть о чем подумать, кроме как о том, где тебя лучше отыметь. Он нарочно говорил грубо. Он хотел, чтобы она просто обиделась, развернулась и ушла, хлопнув дверью. Не потому, что хотел переложить ответственность со своих плеч на чужие, просто подозревал, что иначе ее не проймет. Чтобы упрямая как сто чертей Мина подчинилась необходимости смириться с обстоятельствами? Да-да, он уже видел это в цвете и движении! Сказать правду он не мог. Мина начисто лишена инстинкта самосохранения, а ее бесстрашие сравнимо разве что с бульдожьим. Антуан понимал, что узнай она, что и как, открытой ее конфронтации с Робеспьером не избежать, но здесь ей не победить — слишком неравны силы. И прав Барер, обстоятельства могут сложиться так, что даже ценой собственной головы ей не помочь. Как ни противна ему была ложь, но другого выхода он не видел. Ему было безумно тяжело говорить все это. Однако, от его душевных страданий ей не было ни капли легче. Она пару секунд ошалело смотрела на него, потом прищурилась. — Спорим, что это Максимилиан подсказал тебе такую замечательную мысль? — Это не имеет значения, — раздраженно ответил Сен-Жюст. — Мина, не заставляй меня быть несносным. — Да тебя и понукать не надо, — первичный ступор отпустил, и она почувствовала, как внутри поднимается возмущение. — Ну, я рад, что мы поняли друг друга, — формальным тоном подытожил Антуан. — Не буду тебя задерживать, у тебя наверняка много дел. — Что ж, — сказала Мина, с трудом сдерживаясь — спасибо, что хоть матом не послал! Она вышла, не дожидаясь чтобы Сен-Жюст исправил свой недодел. От обиды ей хотелось разреветься. Если бы она хоть знала, что произошло. В то, что он ей наговорил, она ни на секунду не поверила. Похоть, как же! Пусть сначала врать научится. Как выглядит нелюбовь она знала не приблизительно и была уверена — в его отношении к ней было больше, чем просто жажда секса. Или нет? Впрочем, какая теперь разница? Это же Сен-Жюст, принявший решение! Он же скорее сам себе ухо откусит, чем свернет с избранного пути. Что бы она ни сделала, ничто не поможет, решимость Антуана останется незыблемой. «Знаешь, Шурик, вот так и тянет устроить скандал! — Не надо!» * — как нельзя более кстати всплыло в голове. И действительно — не надо! Не надо унизительных сцен и греческих трагедий! По ее сердцу всего лишь в очередной раз проехался асфальтоукладчиком тот, ради кого она не пожалела бы последней капли крови. Ничего особенного! Надо пойти к себе, зарыться с головой в работу, пойти домой, зарыться с головой в подушку и поплакать о своей незадачливой доле. Ну почему у нее вечно из-за этого Сен-Жюста одни слезы? Почему она не может быть безоблачно счастлива рядом с любимым? Есть же счастливые пары, почему у нее-то все через хвост? В качестве примера счастливой пары первым делом вспомнились супруги Леба, и Мина, устыдившись того, что как-то подзабросила подругу, дала себе обещание непременно ее вскоре навестить. Но сейчас ей не хотелось видеть даже Элизу. В надежде отвлечься, она взялась за текущие дела, прилагая все доступные резервы, чтобы не думать о том, что произошло. Сен-Жюст, впрочем, поступил так же. Он запретил себе все, что хоть как-то было связано с Миной, переключаясь на другое. Таки было чем себя занять — вопрос продовольствия не закрыт, Эбер беснуется, модерантисты вопят о притеснениях невинно пострадавших во время чисток… Стоп! Вот с этих «невинных» он и начнет. Восьмого вантоза ** он поднялся на трибуну Конвента, чтобы зачитать доклад о проверке арестованных в тюрьмах. Присутствующие с интересом наблюдали за ним — провал речи Сен-Жюста в Клубе Якобинцев был еще свеж в памяти, а поскольку центр Горы неизбежно примыкал то к ультра, то к умеренным, оставалось только гадать, в какую сторону склонится оратор. Он начал с цели своего доклада — восстановить справедливость, освободить невиновных и покарать провинившихся, однако почти сразу же стало ясно, что говорящий не собирается поддерживать ни одну из фракций. И первым делом он обозначил свою позицию в адрес умеренных. — От арестов зависят поражения или победы наших врагов. Сетуют на революционные меры, но по сравнению с другими правительствами, мы еще умеренны. Монархия, цепляясь за власть, плавала в крови трех десятков поколений, а вы колеблетесь, когда надо проявить суровость к горстке преступников!*** Этот речевой оборот существенно упрощает задачу, ведь горстка — понятие растяжимое, а модерантисты протестуют только против наказания, стараясь не привлекать внимание к одной детали — наказание грозит только арестованным аристократам. — Требующие свободы для аристократов не желают республики и боятся за себя. Жалость к преступникам — не первый ли показатель измены? Ручаюсь, что выступающие в защиту арестованных аристократов не рискнут предстать перед общественным обвинением… Судя по лицам умеренных, они поняли на кого намекает оратор, но тот уже поменял курс и обратил острие своего оружия в противоположную сторону, подчеркивая, что революционный террор имеет разные проявления. — Террор — обоюдоострое оружие; одно его лезвие служит народу, другое — тирании; террор наполняет тюрьмы, но далеко не всегда наказывает виновных… Тут уж всем ясно, что Сен-Жюст имеет в виду ультра-левых, но и это еще не конец. Все сказанное было лишь вступлением, самое главное впереди. Он глубоко убежден, что обе фракции на самом деле представляют единое целое, это секта, которая управляет всеми сектами: — Когда вы говорите о терроре, она плачет о милосердии, но попробуйте проявить милосердие, и она завопит о терроре… Речь Сен-Жюста слегка сбила с толку Конвент. Слушавшие не совсем понимали, к чему он клонит, но Антуан и добивался этого эффекта, понимая, что только недоумение заставит депутатов слушать не перебивая. Нужно было сделать так, чтобы ни ультра, ни умеренные не почувствовали его поддержку. Пусти он дело на самотек, и обе фракции начнут перетягивать одеяло на себя, настаивая на своем, теперь же обе оказались под обстрелом оратора и уже не решались привлекать к себе внимание. Теперь можно переходить к главному. — Революция с неизбежностью внушает нам, что тот, кто является врагом родины, не может быть собственником. Неужели народ, проливающий свою кровь на границах должен быть несчастнее тиранов, которые одевают в траур его семьи? Вы обязаны признать принцип: только те имеют права в нашей стране, кто объединился, чтобы защищать ее. Покончим же с нищетой, которая позорит свободное государство; собственность патриотов священна; собственность врагов должна служить обездоленным. Бедняки — это соль земли; они имеют право по-хозяйски говорить с правительствами, которые о них забывают! На этот раз ему рукоплескали стоя, с лихвой возмещая горечь прошлого поражения. Разумеется, он понимал, что многие аплодируют лишь не желая обнаружить свои истинные убеждения, но это сейчас было неважно. Он хотел подавить самую возможность сопротивления и это у него получилось. Предложенный им декрет был принят: патриоты подлежали освобождению, имущество врагов революции поступало в распоряжение республики, сами же они подлежали изгнанию сразу же после окончания военных действий… Он обратил внимание на то, как скупо хлопал ему Робеспьер.