Дожить до термидора

Останавливаться на достигнутом он не собирался. Принятый декрет был лишь началом реализации его плана, и воодушевление, с которым было принято предложение, не обмануло его. Ясно же, что теперь каждая из фракций попытается извлечь выгоду из создавшейся ситуации, главное — модерантисты. Поэтому через четыре дня Сен-Жюст вновь поднялся на трибуну с новым докладом о способах исполнения свежепринятого декрета. На самом деле это был предлог и о декрете 8-го вантоза он говорить не собирался, стремясь не столько закрепить успех, сколько обозначить границы дозволенного, а главное — сделать так, чтобы вопрос о якобы притеснениях больше не ставился. Поэтому на сей раз он не стал трогать ультра-левых, сосредоточив удар на умеренных. Он довольно быстро перешел к вопросу о том, кто же скрывается под обозначением «утесненных». Не составило труда найти и примеры — в списке оказался не один крупный чиновник государственного аппарата, запятнавший свою репутацию взятками, мошенничеством, растратами казенного имущества. — Когда эти равнодушные подлецы убивают время в наслаждениях на деньги республики, народ пашет для них землю, изготовляет обувь и оружие для солдат, которые должны их защищать. Они же не только кутят, но и всячески критикуют правительство… Вчера эти воры покрыли себя бесчестьем, сегодня в качестве «утесненных патриотов» молят о сострадании! Он говорил громко, тщательно выговаривая слова, чтобы никому не мешал его северный акцент. Голос его звучал резко и строго — никто не решился бы сейчас прервать оратора, который не забыл и про ненавистный класс аристократов. — Это класс эгоистов и тунеядцев, который ничего не производит, но желает жить в роскоши. Он должен быть подавлен в первую очередь. Обяжите всех чем-то заниматься, выбрав профессию, полезную обществу. Разве мы не нуждаемся в строительстве кораблей, устройстве мануфактур, распахивании земель? Какое право на родину имеет тот, кто ничего для нее не сделал? Нужно, нужно, чтобы Конвент вновь одобрил его предложение — все коммуны обязаны составить списки неимущих, а Комитет общественного спасения будет наделять нуждающихся за счет имущества врагов народа, а чтобы избежать ошибок Комитет общей безопасности проверит сведения обо всех арестованных с 1-го мая 1789 года. Антуан не щадил связок и не жалел красок, чтобы добиться нужного эффекта. — Народы Европы обмануты, — с чувством говорил он, — их пичкают баснями о происходящем у нас; наши дискуссии высмеивают и искажают; но никто не в силах исказить наши великие законы, — они проникают в зарубежные государства как негасимый луч света. Пусть же узнает Европа, что вы не оставите более ни одного несчастного и угнетенного на всей французской земле, пусть пример этот оплодотворит мир, став пропагандой любви к добродетели и счастью. Ведь счастье — идея новая для Европы! Вантозские декреты стали серьезным шагом в истории революции. До крайности накаленная атмосфера в обществе, измотанном экономическим кризисом, грозила разразиться восстанием и Сен-Жюст помнил, что права на ошибку у них сейчас нет. Декрет, распределяющий имущество аристократов между санкюлотами, естественно вызвал бурную радость, которая снизила накал и на какое то время успокоила народ. Впрочем, не все разделяли эту эйфорию, нашлись и такие, кому популярный декрет показался несимпатичен. И как ни странно, человеком этим оказался тот, кому должностные обязанности предписывали радоваться и восхвалять нововведение. В очередном выпуске «Папаши Дюшена» Эбер написал : «Напрасны попытки сохранить козу и капусту; тщетны старания спасти злодеев, плетущих заговоры против свободы. Справедливость восторжествует вопреки усыпителям, которые хотят нас заставить пятиться назад.» Робеспьер с негодованием бросил газету. — Это он нас считает усыпителями, — возмущался он. — И ведь народ прислушивается к подобным демагогам, верит им. — Ничего, — спокойно ответил Сен-Жюст. — Это нам теперь даже на руку. Эбер должно быть совсем спятил, чтобы в такой момент пытаться посеять смуту. Внешне его отношения с Робеспьером наладились. Антуан ни словом не обмолвился о том, что ему известно, он не вспоминал о Мине и не виделся с ней, он посвящал Максимилиана в детали своей работы и это постепенно успокаивало Робеспьера. — Надеюсь, Мина не слишком злится за тот случай, — будто невзначай сказал он за работой. — Не имею представления, — пожал плечами Антуан. — Мы не виделись с тех пор. — Вот как! — вскинул брови Максимилиан. — Почему? — А ты не слышал? — не поднимая глаз, ответил Сен-Жюст. — Барер сделал ей предложение. И она согласилась. Он положил перо и посмотрел на друга. — Уверен, — решительно сказал он, — так будет лучше. Для всех! Максимилиан с минуту глядел на него испытующим взглядом. Антуан не дрогнул. — Что ж! Наверное, — произнес наконец Робеспьер. Они больше не заговаривали на эту тему. Сен-Жюст, соврав насчет Барера, не во всем лгал Максимилиану, он действительно не виделся с Миной, не считая тех случаев, когда они встречались в коридорах Дворца Правосудия. Они вежливо приветствовали друг друга и, как ни в чем ни бывало, шли по своим делам, проклиная в душе все на свете. Мина в который раз убеждалась в том, что Сен-Жюст — бесчувственное бревно, а Антуан — в том, что выдержки ей не занимать. Другой бы на его месте усомнился в глубине чувств Мины, глядя на ее невозмутимое лицо, но Антуану даже в голову не пришло ничего подобного. Самообладание он высоко ценил в людях, равно как и умение уважать чужое решение и по правде сказать, он был невероятно признателен Мине за то, что она не попыталась воздействовать на него «женским» оружием — слезами, упреками, истерикой. Он терпеть не мог подобных сцен, а кроме того, это все равно бы ничему не помогло — он ведь поступал так ради нее самой. В очередной раз он убедился в ее уме и достатке воспитания. В том, что в качестве подруги лучше нее не было женщины рядом с ним. И наверное уже не будет! На следующий день после принятия второго вантозского декрета вернулся из командировки Филипп Леба. Они не виделись с того времени, как Мина уехала с Сен-Жюстом в Эльзас и Филипп очень удивился кадровым перестановкам. — Ну ты растешь, — похвалил он подругу жены. — А у меня для тебя кое-что есть. Найдется свободных пол часика? Мина была хронически занята, но любопытство пересилило. Они спустились по лестнице, обошли здание бывшего дворца и направились к правительственным конюшням, расположенным неподалеку. Филипп повел недоумевающую спутницу через конюшню и остановился у одного стойла. — Вот, — сказал он, хотя она и так сообразила, что «вот» уже перед ними. В стойле, кося на людей черными глазами, жевала сено лошадь, изредка потряхивая мохнатой гривой. Это был жеребец, не сказать, чтобы крупный, но жилистый. Голова у него была горбоносая, внизу украшенная «бородкой», грива длинная и густая, также как и хвост, а ноги над копытами заросли волнистой шерстью. По этим признакам в нем можно было угадать тинкера*, однако в кости жеребец был куда тоньше. Кроме того у него был окрас нетипичный для кочевых лошадок — пегий с крапом, местами переходящим в яблоки. — Это что? — спросила Мина невпопад. — Это тебе, — не менее неясно ответил Филипп. — В каком смысле — мне? — удивилась она. — Где ты ее вообще нашел? — Ты понимаешь, какая история вышла, — почесал в затылке Леба. — Недели две назад пришел в комитет донос, мол, иностранцы везут королеву. Ну, какую королеву, ее когда уже казнили?! Но послали меня проверить, а это аж у итальянской границы. — Ближе то никого не нашлось, — хмыкнула Мина. — Да, хотели послать Буонароти, — объяснил товарищ. — Только перепутал кто-то в мандате. Он ведь тоже Филипп. Мина кивнула — обычное дело, а Леба продолжал: — Приезжаю на место, и что ты думаешь — это румынские цыгане кочуют. Остановились, чтобы переждать, когда пройдут войска. Я на всякий случай спросил, мол какую такую королеву перевозите, а они меня и отвели. Королева та — старуха древняя, как сучок вся иссохла, на том свете ей лет двадцать как прогулы ставят. А глазищи — как у молодой! Филипп рассказывал со свойственной ему эмоциональностью и Мина улыбнулась — а еще говорят «скажи мне, кто твой друг и я скажу, кто ты». Ведь лучшим другом Леба был Сен-Жюст! — Знаешь, она про меня все-все рассказала, — продолжал Филипп. — Как я жил, сколько мне лет, что у меня жена есть, что ребенок скоро родится. Сказала, что будет мальчик! Последние слова он произнес с замиранием. — И ты, конечно же, им на радостях помог переправиться через границу? — спросила Мина. Филипп смущенно потупил глаза. — Ох, Филипп! — она не удержалась от вздоха. Вот вроде взрослый человек! — А потом, представляешь, взяла она меня за руку и повела к загону. Кони заволновались, я еще подумал, лучшее ей в ограду не входить — затопчут. А она вошла и выводит мне вот этого, — он показал на мирно жующее животное. — И дает мне поводья. Возьми, говорит. Не гляди, что он с виду неказистый. Отец у него — араб именитых кровей. Лошадка эта, говорит, с двумя дышлами, от любой погони уйдет. Большие деньги за него сулили, да только, говорит, судьба у этого коня не здесь. — Так а я-то тут при чем? — спросила Мина, видя, что товарища окончательно засосала цыганская магия. — Тебе дали — ты и наслаждайся! — Она сказала, что конь этот родился не для меня, — возразил Леба. — Велела отдать тому, о ком первом заговорит дома моя жена. Я если честно ожидал, что это будет Антуан. Даже подумал — зачем ему конь, у него вся конюшня в распоряжении. — А мне зачем? — развела руками Мина. — Знаешь, — замялся Филипп, — та цыганка на меня так посмотрела… Мне и в голову не пришло, что можно отказаться. — Все с тобой ясно, — махнула она рукой на внушаемого коллегу. — Звать то его хоть как? — Она как-то странно его так назвала, — пожевал губами Филипп. — То ли Грех, то ли Грешник… Не расслышал толком, у старухи зубов то нет уже, как поймешь, что она там шепелявит? Мина с подозрением покосилась на коня по имени Грешник. — Ладно, — сказал Филипп, — знакомьтесь тут, а я побежал. Сегодня вечером сбор в Клубе Кордельеров, надо хоть узнать, что нового случилось за последние две недели. Пойдешь? — Нет! — заявила Мина, разглядывая неожиданное приобретение. — Грехи не пускают. Филипп усмехнулся. — Ладно, потом. — Что потом? — Я же тебе денег должен, — сказал он как-то даже стесняясь. — Каких еще денег? — притворно изумилась Мина. — Командировочных в Эльзас, — уточнил тот. — Ах, ты про это, — протянула она. — Но если думаешь, что возьму деньгами, то ошибаешься. Только кровью. Взамен выпитой. Ведра три, если можно. — Мина, не дури, — попытался ее вразумить товарищ. — Это ты не дури, — отрезала она. — Никаких денег ты мне не должен, не морочь мне голову. — Ну ладно. Только больше так не делай, — сдался Филипп. — Скажи это чуть строже и из тебя выйдет еще один Сен-Жюст, — язвительно улыбнулась Мина, открывая стойло. — На будущей неделе Элиза хочет отметить мои именины, — вспомнил Леба. — Приходи. Только, если не трудно, в женском платье, а то гражданка Дюпле огорчается. — Постараюсь, — уклончиво ответила Мина. С одной стороны она и так собиралась повидаться с Элизой, но с другой — на именинах обязательно будет присутствовать Антуан... Филипп ушел, а она занялась изучением подарка. — Ты нагрешить-то успел, Грешник? — буркнула она, обходя животное и заглядывая под хвост**. Инспекция показала, что у конька-горбунка будущее только впереди. Животное тревожно вскинуло голову, шарахнувшись в сторону. — Тихо, тихо, — успокаивающе заговорила Мина, поднимая руки. — Экий ты нервный. Никак это у тебя от папки. Примесь арабской крови вполне объясняла строение животного, довольно изящного, насколько только может быть изящен тинкер-полукровка. У него были грациозные ноги и весь он был как-то компактнее своих сородичей, ценившихся за кряжистость и выносливость в упряжи. Скорее всего, яблочную масть он тоже унаследовал от арабских предков. Конь Мине определенно нравился. Но вот имя! «Ле пеш, ле пеш***», — бормотала она про себя. А может цыганка говорила не по-французски? Она же румынка. Может это какое-то румынское имя, которое звучит похоже на французское «ле пеш»? Она недоверчиво глянула на лошадь. — Серьезно? — обратилась она к животному. — Цепеш? Конь глянул на нее умными темными глазами и мотнул мордой. — Да ты глянь на себя, какой из тебя Колосажатель? — продолжала увещевать зверя Мина, берясь за уздечку. — Нет, имя мы тебе поменяем. Она перебрала кучу имен, но ни одно не нравилось. Биг Мак? Фенси Пенс? Пипсквик?**** Нет, все это не то. Наконец она остановилась на имени Драко. А что? Неоднозвучно, зато однообразно!***** Она не пошла в Клуб Кордельеров, как и говорила, а между тем напрасно. После принятия декрета, сулившего раздел имущества аристократов между нуждающимися из простого народа, Эбер почувствовал, что теряет бразды управления. Еще бы — Париж ликовал. Все наблюдатели в один голос свидетельствовали о необыкновенном подъеме революционной сознательности. «Теперь, — утверждали, — основа республики непоколебима: ни один враг революции не будет собственником, ни один патриот не останется без собственности». И Сен-Жюст был прав, подозревая, что у Эбера не все дома, раз именно в этот момент он решил восстановить баланс сил. Он первым взял слово на заседании клуба. Потрясая проспектом газеты, он велел своим подручным завесить висящую на стене Декларацию прав черным покрывалом. — Идеи Марата попраны, — выкрикивал он. — Это наше правительство попирает их своими действиями. Бесконечно говоря о благих намерениях, оно предает революцию. Конечно, Эбер понимал, что выступить против центра не удастся, поэтому в своих призывах он обрушился на умеренных, которые в данный момент оказались наиболее легкой мишенью. — Почему умеренные заседают на Горе? Все эти дюфурни, филиппо и бурдоны опаснее, чем Бриссо! Почему правительство слушает их мнение? Почему предатели Шабо или Фабр до сих пор не наказаны? «А почему ты упоминаешь только тех, кто или ничего не значит или уже и так обезврежен? — подумал Антуан. — И почему не называешь того, кого хочешь назвать — Дантона?» Он получил ответ на свой вопрос раньше, чем надеялся. — Воры, — гремел Эбер, — менее опасны, чем честолюбцы! Чем большей властью они завладевают, тем ненасытнее становятся; они стремятся к единоличному господству! Сен-Жюст бросил быстрый взгляд на Робеспьера: понял ли тот, куда клонит говорящий. Но тот очевидно понял, слишком уж прозрачен были намеки на «износившихся вождей и людей с переломанными ногами», на Робеспьера, хромого Кутона и на Сен-Жюста, конечно, куда ж без него. Впрочем, имен предателей Эбер предпочел не называть. Обещал назвать, но то ли вдруг забыл, то ли еще что… — Не узнаю папашу Дюшена, — подзадоривал его Венсан, — право, уж не умер ли он? Говори же, не бойся, мы все с тобой! Вместо этого Эбер предпочел воспользоваться привычным оружием. — Восстание! — вопил он. — Священное восстание, вот чем мы ответим изменникам. Кордельеры первыми подадут сигнал, сразив всех угнетателей! Дослушивать это кликушество Сен-Жюст не стал. После только что принятых нововведений попытки поднять восстание народа были заведомо обречены. Эбертисты, чувствуя, что дело плохо, попытались воздействовать на Коммуну, но Антуан хорошо знал в какое время и зачем предложил Декрет 13-го вантоза — сейчас народ верил правительству, а не «бешеным». Его немного смущало, зачем Эбер решился на этот шаг. Не идиот же он, чтобы не просчитать на пару ходов вперед! Сен-Жюста не покидало чувство, что за этим стоит кто-то еще, кто подсказывает главарю ультра что делать, но наверняка он этого не знал. Впрочем, это ничего не меняло — Эбера давно следовало убрать, и теперь самое время. 23 вантоза Сен-Жюст зачитал еще один доклад в Конвенте, и всем стало ясно — битва закончена, а Эбер проиграл. — Самый зловещий заговор против правительства, — говорил он, — состоит в развращении общественной совести, в отклонении от справедливости, с тем, чтобы лишив правительство гарантии добродетели народа, осмелиться на все, ради его разрушения. В ту же ночь Эбер наряду с некоторыми другими был арестован. Робеспьер не участвовал в процессе по причине болезни, со здоровьем у него в последнее время и впрямь было все хуже. Антуан зашел навестить друга сразу же после того, как заседание в Конвенте закончилось. Максимилиан сидел в гостиной, в халате, заботливо укрытый пледом. — Ну как все прошло? — быстро спросил он Антуана. — Отлично, — ответил тот. — Другого исхода быть не могло. — А я так не ко времени разболелся, — пожаловался Робеспьер, прижимая платок к груди, измученной кашлем. Антуан с сожалением посмотрел на бледную тень трибуна, которого еще несколько лет назад он боготворил. Да что, несколько лет! Еще пару дней назад Антуан и не замечал, насколько бледны щеки Максимилиана, как обострились все его черты. Как же, оказывается, сильно Робеспьер сдал! — Не переживай, — утешительно сказал Сен-Жюст. — Ты сам не сделал бы лучше. В гостиную вошла Элеонора в сопровождении молоденькой девушки. Он не сразу узнал сестру Филиппа. — Анриетта, — воскликнул Сен-Жюст, поднимаясь. — Откуда ты здесь? — Брат пригласил меня погостить у него, — ответила девушка, улыбаясь. Антуан оглядел ее восхищенным взглядом. — Мы не виделись, наверное, целый год, — сказал он. — Боже, ты так похорошела за это время! Польщенная Анриетта улыбнулась, краснея. — Мы пройдем к Элизе, — сказала Элеонора. — Нужно устроить Анриетту, она ведь устала с дороги. Тебе ничего не нужно, Максимилиан? — Спасибо, милый друг, — отозвался Робеспьер. — Займись гостьей, мы еще побеседуем с Флорелем. — Надеюсь, теперь мы будем видеться чаще, — провожая девушек к двери, с чувством сказал Антуан, обращаясь к Анриетте. Некоторое время после их ухода мужчины молчали. — Если думаешь, что твое представление меня убедило, то напрасно, — нарушил тишину Максимилиан. — О чем ты? — недоуменно глянул на него Сен-Жюст. — О тех комплиментах, которыми ты только что осыпал молоденькую гражданку Леба, — ответил Робеспьер. — Флорель, я знаю тебя. Ты хорошо держишься, под маской бесстрастия скрывая боль. Ты все еще любишь Мину и страдаешь из-за нее. Лицо Антуана стало серьезным. Он подошел и встал рядом с креслом, в котором сидел Робеспьер. Глаза его глядели куда-то вдаль из-под нахмуренных бровей. — Какое это имеет значение? — негромко сказал он. — Я поклялся посвятить свою жизнь народному делу. Я всегда знал, что создан для служения, не для личного счастья. Она, — на миг запнулся он, — одурманила мой разум, и это только мешает мне выполнять мое предназначение. А Анриетта? Зачем? Не обращай внимания на слова, они — ничто. Это только вежливость! Максимилиан, затаив дыхание слушал друга, не сводя с него зеленоватых глаз. — А сердце! — продолжал Сен-Жюст. — Пусть оно болит. Так я знаю, что по-прежнему остаюсь человеком. Ты был прав, Максимилиан! Ты всегда во всем прав! Ты предупреждал, а я не слушал тебя и поплатился за это. Теперь я вновь перед тобой и вот, стою с протянутой душою. Примешь ли ты обратно раскаявшегося блудного сына? В глазах Робеспьера блеснула влага. Превозмогая себя, он поднялся и обнял друга. «Благодарю тебя, — безмолвно обращался он к Антуану. — Даже если ты солгал мне сейчас — благодарю тебя за эту милосердную ложь!» «Не за что! — отвечала одной душе другая. — Я делаю это не ради тебя. Ради нее!»