Дожить до термидора

Хотя процесс эбертистов был публичным и широко обсуждаемым, доступа к делу Мина не имела никакого. Впрочем, решила она, ей совершенно не обязательно повсюду совать нос, тем более, что она и так знала как будут развиваться события и понимала, что шансов у „бешеных“ нет вообще никаких и обвинение – вопрос времени. И тем не менее дело явно не клеилось. Несмотря на то, что рыльце у Эбера было сильно в пушку, обвинение то и дело застревало. Сен-Жюст напирал на линию иностранного шпионажа, а она была сыровата для того, чтобы звучать убедительно в процессе политического характера. Чтобы компенсировать эти провисы, Комитет всеобщей безопасности предложил поистине революционную модель обвинения, именуемую „амальгамой“. Суть „амальгамы“ заключалась в том, что группа обвиняемых создавалась искусственно. Наряду с действительными и значительными преступниками в нее попадали люди случайные и даже вовсе никак не связанные с текущим процессом. Это позволяло расширить шкалу обвинения, инкриминировать противоправные деяния и скрыть за масштабом недостатки фактов и улик. Не пройдет и двух месяцев, как система будет поставлена на поток, посылая на гильотину разношерстные группы по тридцать-пятьдесят человек в день, сейчас же никто еще пока не осознал, что „амальгама“ в действительности представляет собой – без преувеличения можно сказать, что это было самое страшное, лживое и уродливое порождение революции. Гораздо интереснее процесса как такового, впрочем, было наблюдать за реакцией народа и лишь слепой не заметил бы первые звоночки неумолимо надвигающегося – Париж замер. Никто не знал, что и думать. Одни говорили, что эбертисты арестованы по заслугам, и враги республики будут трепетать от страха перед правосудием, другие, что трепетать нынче впору каждому, называли эбертистов мучениками революции, шептали, что если бы был жив Марат, то его бы тоже ждала гильотина. Наблюдатели доносили, что санкюлоты притихли в недоумении и опасениях. Это еще не был настоящий страх, который охватит страну в период кровавого террора, однако уже сейчас люди предпочитали помалкивать, помня, что провинившийся язык отрубают вместе с головой. Ни Робеспьер, ни Сен-Жюст этого словно не видели. Максимилиан все больше увязал в собственных схемах, утрачивая способность проецировать их на реальные условия и подменяя живых людей с их потребностями и нуждой шаблонными единицами, мало соответствующими исходному материалу. Сен-Жюст смотрел на вещи более трезво. Он отдавал себе отчет в том, что устранение фракций – мера вынужденная; не пресеки он демарш Эбера и падения правительства не избежать, а это неминуемо поведет к краху революции. Ультра затопили бы страну волной анархии, а разве за это они боролись и проливали кровь! Антуан это понимал и, глубоко веря в „добродетель“ народа, был убежден, что его понимание разделяют все. Вот это было уже далеко от правды, но беда в том, что правду сказать было некому – Сен-Жюст стремительно набирал силу на политической сцене и теперь никто не осмеливался противоречить грозному децимвиру*. А как это часто бывает, без мнения оппонентов даже самый критичный глаз „замыливается“ и не видит явных промахов. Если бы рядом была Мина, она непременно обратила бы внимание Антуана на неадекватно высокую оценку, которую он давал сознательности французов, но тот словно решил не замечать ее вовсе, а она, не желая нарваться на еще большую грубость, не рисковала к нему приближаться. Чтобы узнавать детали процесса, ей приходилось обращаться к Бареру. - Как держится Эбер? – спросила она однажды. - Как ничтожество, - презрительно ответил всезнающий Барер. – Рыдает, хнычет, просит пощады и обещает сотрудничать. - Умирать наверное не хочет, - предположила Мина. - Когда готовишь правительственный переворот, можешь предполагать, что что-то пойдет не так, - пожал плечами Бертран. Видя, как та нахмурилась, что-то соображая, он решил отвлечь ее. - Да ну его! Лучше давай о тебе, - сказал он. – Ты как? - Справляюсь, - неохотно ответила Мина. Бертран испытующе посмотрел на нее. - Я так понимаю, что у вас с Сен-Жюстом все кончено, - осторожно заметил он. Мина гневно глянула в его сторону, но сказать ничего не успела. Барер примирительно вскинул руки. – Только не говори мне, что это не мое дело. Я и так знаю! – тон его голоса внезапно потеплел. – Просто я вижу, что ты несчастлива. Что она могла на это ответить? Конечно же он был прав. Мина была не из тех, кто льет слезы и громко жалуется на горести, она собрала волю в кулак и не желала, чтобы ее жалели, только что это меняло! Она действительно была глубоко несчастна. - Мина, - добавил Бертран. – Если ты хочешь… Мое предложение все еще в силе. Советуя Антуану отказаться от Мины, он, конечно же слегка лукавил, утверждая, что делает это не для себя. Он ведь прекрасно понимал, что нет ничего проще, чем сыграть на чувствах обиженной женщины и Мина вполне могла бы принять ухаживания другого мужчины, чтобы залечить сердечные раны, нанесенные Сен-Жюстом. В том, что рано или поздно он добьется ее расположения, он не сомневался, слишком хорошо знал человеческую природу, а женскую в особенности. Забота, искренний интерес, помноженные на спонтанные подарки и хороший секс – комбинация, против которой в длительной перспективе не устоит ни одна. Тут главное – начать, а уж своего-то он умел добиваться. Мина удивленно поглядела на него. - А тебя не смущает, что ты окажешься, к примеру, не первым? – в лоб спросила она. - Нет, - невозмутимо ответил Бертран. И он не кривил душой. Будучи без ложной скромности „активным пользователем“ по части женского пола, он совершенно искренне считал, что с женщиной, имевшей некоторый опыт предыдущих отношений, гораздо приятнее иметь дело, а с девственницами – один головняк. Натуре его был свойственен прагматизм, в то время как брезгливость – чужда. Понятное дело – рога на своей голове были бы ему не по душе, а вот все, что было „до него“, его совершенно не волновало. Впрочем, он решил не давить на нее прямо сейчас, зная, что нахрапом от этой упрямицы он ничего не добьется. - У вас, наверное, дел невпроворот? – сменил он тему. - Боже! – страдальчески закатила глаза Мина. – После вантозских декретов просто потоп какой-то начался. Комитет общей безопасности не справляется, подкидывает дела нам. Шутка ли – проверить всех арестованных за последние два года! Придумал тоже, умник, - в сердцах выругалась она, имея в виду конечно же Сен-Жюста. Невпроворот, впрочем, было не совсем верное слово. Сюда больше подходило непечатное. Она и раньше-то частенько задерживалась на службе, а теперь и вовсе приходилось дневать и ночевать. Домой она заявлялась, когда уже просто критично становилось необходимо переодеться. Мина только головой качала, удивляясь, как же она приспособилась к реалиям своей новой жизни. Разве в своем мире она представляла себе утро без антиперспиранта? Разве когда-нибудь ложилась спать, не нанеся на лицо крем или носила одну рубашку несколько дней подряд? Разве имела привычку есть в любое время дня и ночи? Ну разве что в младшем отряде пионерского лагеря, так ведь доброе место лагерем не назовут! А тут – ничего, не хуже других живет. Даже лучше! Председатель комиссии, старый гасконец по фамилии Вадье, быстро смекнул, что работника ему подкинули толкового, даром что молодняк. Новенький Ришбур выполнял свою работу быстро, не отлынивал и не жаловался. Единственно, что ни с кем не водил дружбы и вообще редко рот раскрывал, но это уж его дело, рассуждал Вадье. Мине стали доверять и вскоре она уже знала все доступы к всевозможной информации, знала, где ключ от архива, когда сменяются дежурные и у кого из них какие слабости. Например, Бошан был большой любитель перед началом службы выпить кофе, что как правило затягивалось. А Мамару страдал куриной слепотой, в которой ни за что не признавался, но в сумерках у него можно было пройти перед носом совершенно незамеченным. Сейчас, при желании, она могла преспокойно выкрасть любой документ из действующего архива. Впрочем, был еще один, о котором знал не каждый. Поскольку дела росли как грибы после дождя, помещения для них не хватало. Все, что утрачивало актуальность, отправлялось на чердак и складывалось стопками прямо на полу так, как лежало на стеллажах. Чердак таким образом представлял собой тот же архив, только расположенный горизонтально. Досье, хранившиеся там, нельзя было назвать устаревшими, многим не было и года и поэтому формально ликвидировать их было нельзя – могли пригодиться. А вот как разобрать эти авгиевы конюшни, об этом уже никто не думал, да и не было нужды до той поры, пока это не вменил указ Конвента. Добровольцев, естественно не обнаружилось, однако Вадье нашел решение. - Ришбур, - окликнул он подчиненного. – Ты от пыли сильно чихаешь? - Вроде нет, - озадачилась Мина. - Отлично. Разберешь архив на чердаке. Меру офигения Мины при виде колонн из папок и бумаг сложно описать словами. Однако надо так надо и она принялась за работу, первым делом вооружившись метлой и тряпкой и расчистив себе пространство. Она раздобыла тюфяк, колченогий списанный стол и табуретку и в конце концов ей удалось смастерить себе относительно сносное рабочее место, чтобы не таскать бумаги туда-обратно и не сидеть на голом полу. Она даже в кабинет, где заседала комиссия заглядывала лишь в конце рабочего дня чтобы подать сводку о проделанной работе. И в каком-то смысле ей даже нравилось ее новое пристанище, там ее никто не трогал, никто не мешал и не отвлекал от работы. Она методично изучала состав обвинения в каждой папке, откладывая прочитанное по категориям: экономические, политические, религиозные… Отдельной стопкой лежили дела иностранцев. Прошло дней пять после ареста Эбера, а обвинение все еще не могло прийти к однозначному заключению. Утром Мина заглянула в кабинет комиссии за новым пером и застала коллег бурно что-то обсуждающими. - Наконец-то хоть список утвержден, - буркнул один из сотрудников, чьего имени Мина грешным делом не запомнила. – А то уж больно все это начало походить на дешевый фарс. - Сен-Жюст так отчитал Фукье-Тенвиля, что тот с полчаса заикался, - сообщал другой (этого она знала – Ландо, занимается разверсткой продовольствия). – В итоге утвердили список из одиннадцати человек. В нем Эбер, Ронсен, Венсан, пара статистов из кордельеров и шестеро иностранцев – Клоотс, который ратовал за безбожие, австрийский офицер Штайгер, трое дельцов из Бельгии и, кажется, какой-то голландский банкир по фамилии Маас. - Хайко**? – хмыкнула Мина, до сих пор не учавствовавшая в разговоре. - Ты его знаешь? – быстро спросил Ландо. - Да нет, - пожала плечами Мина. – Имя просто смешное. Случайно вспомнилось. Она не стала развивать эту тему, поднялась на чердак, быстро нашла нужную папку в стопке с иностранцами и, раскрыв ее, нахмурилась. Случайности, как говорится не случайны и Хайко Маас, голландский банкир был арестован и содержался под стражей уже с февраля прошлого года. Она не ошиблась, да и не могла, слишком уж примечательное было имя. Как же он мог оказаться в списке обвиняемых по делу Эбера? Пользуясь своей в сущности безнадзорностью, она решила уточнить, верно ли расслышал коллега иностранное имя. Она осталась ночевать прямо на чердаке, а когда наступила ночь и здание почти опустело, выбралась из своего тайника и отправилась в кабинет народного обвинителя Фукье-Тенвиля. Дело Эбера она нашла сразу, так как к нему теперь было приковано все внимание. Она пролистала бумаги, отыскивая нужную. Наконец список оказался в ее руках. „Черновик,“ – отметила про себя Мина, поднося листок ближе к свету. Имя Хайко Мааса действительно оказалось в списке, но написано оно было поверх другого, перечеркнутого имени. Она даже нос наморщила от усердия, силясь разобрать буквы. То ли Вольдемар, то ли Вальтер Шпасс… Она потерла нос от недоумения. Нет, сам факт „мертвых душ“ не удивлял Мину, в конце концов „амальгама“ и была призвана к тому, чтобы создавать иллюзию того, чего нет, но она бы поняла, если бы имя банкира Мааса изначально фигурировало в деле. А так получалось, что кто-то намеренно заменил исходную особу на имя человека, который уже и так давно сидит в тюрьме. Зачем? Кто такой этот Шпасс, чтобы ради него подставлять другого? В кабинете обвинителя задерживаться не стоило. Дворец Равенства даже ночью не пустовал совершенно, здесь оставались дежурные, приходили курьеры, в общем ее мог кто-нибудь заметить. Она вернулась на чердак, а на следующее утро запросила в Бюро иностранцев, ведавшем выдачей паспортов и лицензий гражданам других государств, информацию о человеке с интересующей ее фамилией. Вальтер Шпасс, австрийский подданый получил лицензию на банковское дело сравнительно недавно и особых сведений на его счет не было. Стоило наведаться в банк, ведущий его счета, но там без соответствующего ордера и разговаривать не будут, храня приватность клиента. Она уже было совсем решилась поговорить с Антуаном, отринув гордость, но в последний момент не смогла и вместо этого обратилась за помощью к Бареру. - Ты кого опять ловить собралась? – покрутил головой тот. – Наказание с тобой! Но ордер достал. Мина рванула в банк, просидела полдня над счетами, но никакой деловой активности за Шпассом не наблюдалось. В то же время по счетам странного банкира периодически проводились довольно крупные суммы, причем приходили они из-за рубежа, а вот тратились в основном во Франции, нечасто, очень большими суммами и в нескольких направлениях нараз. Понятно было, что счета используются не для нормальной жизни, а значит скорее всего служат для каких-то сомнительных операций. Уже сам факт, что никого это не заинтересовало, был достоин порицания. Мина копнула глубже, проверяя, куда делись деньги, выяснила, кому принадлежат счета, принявшие суммы и на всякий случай выписала имена владельцев. А вот дальше начиналось самое интересное – со всех указанных счетов деньги вскорости тоже уходили и в итоге сливались в одну точку – к Эберу, а там внезапно пропадали. Куда девались? Что, этого тоже никто не заметил? И кто, черт возьми, этот Вальтер Шпасс? Она взяла адрес, по которому на имя банкира должна была приходить почта, но он, разумеется, оказался фиктивным – вместо жилого дома по этому адресу находился склад. Мина рванула обратно в Бюро иностранцев и потребовала сотрудника, который регистрировал лже-банкира. Им оказался молоденький тщедушный очкарик, с пожелтевшим прежде времени лицом. - Вы в курсе, что зарегистрировали иностранца по фиктивному адресу? – грозно начала Мина. - Какого? – заморгал служащий. – Через нас проходит много народу, но мы всех стараемся проверять. - Черта с два вы проверяете! – рыкнула она, потрясая выпиской из реестра перед его носом. – В этом доме должен проживать некий Вальтер Шпасс, а по этому адресу расположены складские помещения. - И что с того? – развел руками молодой человек. – Сейчас где только не живут. - Но не банкир же! – возмутилась Мина. - Послушайте, гражданин, - служащий деловито поправил очки. – Я прекрасно понимаю, в какое время мы живем. По этому адресу я наведался, иностранный гражданин с этой фамилией там действительно живет, а уж банкир он или столяр – его дело. - Когда это было? - Сразу же после регистрации. - А периодические проверки вы не устраиваете? - Это дело полиции, - ответил служащий. – Если он что-то натворил, обращайтесь туда. - С ума сойти! – в отчаянии воскликнула Мина. - Да что происходит? – взволнованно спросил молодой человек. – Он внес залог, у него были поручители. С нашей стороны все по закону. - Имена поручителей! – потребовала Мина. Служащий порылся в документах и протянул ей бумагу. - Вот, - сказал он. – Поручители - Жан-Пьер Сапюс и Камил Демулен. Мина выхватила бумагу из рук клерка и еще раз пробежалась глазами по подписям. Ошибки не было – документ был действительно подписан известным всему Парижу журналистом, редактором газеты „Старый кордельер“, бывшим другом Робеспьера и деятельным соратником Дантона. Пару минут она прикидывала каким местом ко всей этой истории приложить Демулена. Он принадлежал к умеренным, стало быть шайка Эбера была для него злейшим врагом и мишенью для бесконечных нападок. И если Шпасс каким-то образом связан с эбертистами, то почему Демулен выступает в качестве его поручителя? А может Демулен – двойной агент, подумала Мина. Она видела Камила только несколько раз, но хорошо запомнила. Этот человек без сомнения был наделен литературным талантом и горячим сердцем, но при одном только взгляде на его слегка недотепистое лицо становилось ясно, что Анвар-эфенди*** из Демулена никудышный. Скорее можно предположить, что он стал жертвой обмана или манипуляций. Тогда с чьей стороны? - Так вы говорите, что человек, который назвался Вальтером Шпассом был австрийцем? – скорее утвердительно спросила Мина. - Этого я не говорил, - неожиданно ответил служащий. – У него действительно были австрийские документы, но говорил он с акцентом. - У иностранцев это сплошь и рядом, - сьязвила Мина. - Возможно, мне показалось, - не обратил внимания на поддевку тот, - но я почти уверен, что этот человек был англичанин. Внутри у Мины все сжалось от нехорошего предчувствия. Не то, чтобы она предвзято относилась к островной расе, но… - Вы помните, как он выглядел?