Дожить до термидора

О казни Мина узнала пост-фактум. Процесс, который затягивался, и ничто не обещало скорой развязки, подошел к логическому завершению настолько внезапно, что она упустила его из виду. Нет, она даже и не думала, что Эбера всерьез освободят от обвинения. Но слыша шум и крики за окном, она не увязала их с именем главы бешеных. Ну орут и орут, мало ли! Нет, Эбера ей было совершенно не жалко! Плаха по нему рыдала последние года два, поэтому туда ему и дорога. И все же она отметила факт, с какой легкостью Сен-Жюст начал манипулировать своим честным словом. Не сказать, что ее это напрягло, в конце концов, она и сама — что уж там — нередко прибегала к обману для достижения цели. И если уж совсем по- честному, то и не удивилась. Правда, что революционный Сен- Жюст более трепетно относился к понятиям чести, но она-то знала, что он представлял собой в прошлой жизни, а натуру как известно не пропьешь. В любом случае Эбер — этап пройденный, и сейчас занимал ее постольку-поскольку. События выходили на совершенно иной виток, в деле опять фигурировал Джеймс Рис, а он имел обыкновение играть по-крупному. В его махинации вовлечены такие серьезные фигуры как Эбер и Дантон, которые представляют совершенно полярные движения на политический арене. Она хорошо помнила, что Джеймс предпочитает действовать изнутри, так, чтобы не было заметно внешнего влияния. «Пусть они перегрызут друг другу глотки самостоятельно!» — кажется как-то так он выразился. И все же иностранцев сбрасывать со счетов не стоит. Имя Ральцберг ей ни о чем не говорило, но проверить стоило, и она, пользуясь служебным положением, засела в Бюро по делам иностранцев, изучая документы австрийского подданного. Впрочем, уже через час ей стало ясно, что здесь ловить нечего. Густав Ральцберг, мужчина пятидесяти лет от роду, был вполне честным финансистом, деятельность его была вполне прозрачна, указанная недвижимость в Шуази была приобретена на законные средства и записана на его супругу по имени Мадлен, урожденную Хольц, тоже родом из Австрии. В разговоре с неизвестным Рис упомянул его жену, ее родителей и более того — намекнул на то, что дама имеет шанс стать венценосной особой. Для этого нужно быть хотя бы отдаленным родственником королевской семьи или удачно выйти замуж. С мужем было все ясно — не прынц. А что представляет собой сама Мадлен Ральцберг? Но и тут Мину постигла неудача. Госпожа банкирша была старше своего мужа на семь лет и родители ее, согласно документам, давно почили в бозе, а значит, никак не могли одобрить новое приобретение. Значит все-таки Дантон? Ведь он тоже женат. Признаться, матримониальные отношения этого человека ее никогда не интересовали. Она знала, что Жорж Дантон был женат дважды, что его первая жена Габриель Шарпантье умерла вскоре после рождения их первенца и что он был весьма опечален ее кончиной, так как жену свою искренне любил, причем любовь эта была взаимной. Однако, уже в июле 1793 года этот безутешный вдовец заключил брак с совсем молоденькой девушкой, дочерью роялиста, преподнеся в качестве свадебного подарка 26 тысяч парижских ливров под чужим именнем. Кроме того ему пришлось исповедоваться перед свадьбой у католического священника, ибо на этом настаивали родители невесты и этот факт не ускользнул от внимания общественности. Дантону удалось замять дело, списав все на чувства и ему поверили, ох уж эти французы! Все бы им шерше ля фам. Спору нет, Луиза-Себастьенна Жели, дочка члена Парижского Парламента была лакомым кусочком. На момент бракосочетания ей было шестнадцать лет, она была юной, свежей, прелестной, грациозной. И совершенно не походила на первую жену Дантона, которая была дочерью трактирщика, некрасивой толстушкой с соответствующими ее сословию манерами и воспитанием. И тем не менее Габриель была, что называется, «по кастрюле крышка» и идеально подходила своему громогласному и быкообразному супругу, а вот Луиза на его фоне смотрелась как минимум странно. Конечно, такой человек как Дантон, мог пожелать и получить любую, причем не сильно напрягаясь и даже не сильно тратясь. А тут слишком много движений нараз и это неспроста. Спору нет, человек он пылкий, до женской красоты охотник, но в тридцатипятилетнем возрасте мужчины все таки становятся более прагматичными. Смысл бросать к ногам красавицы состояния, будь она хоть сама Афродита, когда найдется красавица не хуже и куда дешевле? Стало быть, дело не в прелестях самой девушки, а в том, что сопутствует этому браку. А, учитывая масштаб затрат на будущую жену, отдача должна быть более, чем внушительной. В образе королевы юная Луиза выглядела гораздо убедительней, чем австрийская банкирша. И все же не следует додумывать. Мадемуазель Жели родилась в Париже, а отец ее хоть и не последним человеком был, но члену парламента все же до знати далеко и политические убеждения тут еще ничего не значат. Многие роялисты примкнули к этим рядам только потому, что в свое время женились на дворянских дочках. Тут запросто мог быть именно такой случай. Для порядка Мина сбегала в отдел метрики. Находился он довольно далеко от Бюро, но схалтурить на сей раз было нельзя, хотя никаких чудесных разоблачений она не ждала. И действительно, Марк-Антуан Жели оказался выходцем из успешной буржуазии. Дворянский титул у него, впрочем, был, но получил он его, женившись на некоей Марии де Лавуа. Без всякого энтузиазма Мина пролистала досье, в котором упоминалось, что вместе с титулом барона упомянутая Мария принесла своему мужу поместье в Тоскане и пожизненную ренту, назначенную с соизволения его сиятельства Франца Штефана. Кто такой сиятельный Франц Штефан Мина понятия не имела. На всякий случай она сделала выписку из документа, чтобы ничего не перепутать. Торопливым шагом возвращаясь во Дворец Равенства, она обратила внимание на оживление, царившее на улицах. — И поделом, — услышала она разговор прохожих. — А то на улицу выйти страшно, того и гляди нарвешься на «боевой отряд» бешеных. — Да? — возражал сосед. — А кто теперь замолвит слово за бедняков? Наши-то хваленые депутаты только и толкуют что народ то, да народ се, а сам-то народ уже и знать забыли как выглядит. Мина нахмурилась и ускорила шаг. — Гражданин Сен-Жюст у себя? — спросила она секретаря. — Нет, — ответил дежурный. — Что-нибудь передать? — Да, передайте, что для него есть кое-какие новости, — попросила Мина и поднялась на чердак. Там ее и нашел Антуан какое-то время спустя. Выслушав ее рассказ, он потер лоб. — Можно сесть? — спросил он, указывая на матрас. — Чувствуй себя как дома, — Мина не удержалась от иронии, но тот не обратил внимания. Усевшись на пыльный матрас он нахмурился и пару минут что-то обдумывал. Мина молчала, не желая ему мешать. — Там точно было написано Тоскана? — спросил он наконец. — Точно. А почему это важно? — Потому, Франц Штефан Лотарингский, он же Франц I, был мужем австрийской императрицы Марии Терезии и, утратив Лотарингию в процессе монарших дележей, получил в качестве компенсации герцогство Тосканское. Мина слушала, не перебивая. А Сен-Жюст, знавший матчасть гораздо лучше нее, объяснял: — Тоскана находилась безраздельно во владении Франца I, его супруга не имела на эту часть земли никаких прав. От союза Франца Штефана и Марии Терезии произошло шестнадцать потомков, в том числе бывшая французская королева. Однако, злые языки поговаривали, что императрица часто и сильно ревновала мужа. Характер у него был весьма… как бы сказать… жизнелюбивый. Антуан многозначительно развел руками, но Мина и так поняла, куда он клонит. — Согласно метрикам, эта Мария де Лавуа появилась на свет когда Франц Штефан уже был женат, она получила от него в дар состояние и земли, которыми он волен был распоряжаться по своему усмотрению, это указывает на то, что по какой-то причине ребенок был ему дорог. Если мы позволим себе немного домысла, то неизбежно столкнемся с подозрением… — Что Мария Терезия ревновала мужа не напрасно, — закончила за него Мина. Сен-Жюст кивнул. — И если это окажется правдой, то понятно как Рис собирается провернуть махинацию с королевой. Ведь Луиза Дантон таким образом оказывается хоть и незаконным, но все же членом августейшей семьи. Официальное признание — вопрос протокола. Понятно, что в мирное время у нее не было бы ни единого шанса, но в нынешних условиях все средства хороши для уничтожения республики,— заключил он. — Чтобы шестнадцатилетняя пигалица восстановила монархию во Франции? Да в жизни не поверю. Зато теперь ясно почему Дантон на ней женился и к чему была спешка — не терпится примерить корону. Антуан устало помассировал виски. — Это очень плохо, — сказал он. — Я, конечно, подозревал что с Дантоном что-то нечисто, но, признаться, не в этом направлении. Все-таки монтаньяр! А еще хуже то, что это не его собственная идея. Знаешь, мне давно не давала покоя мысль, что бешеные и модерантисты тянут в разные стороны только для отвода глаз, а на самом деле никаких фракций в Конвенте нет. Вернее есть, но одна! Фракция, управляющая всему фракциями. А во главе Иностранец, который дергает за веревки этих марионеток, всех этих Венсанов, Дантонов, Эберов… — Кстати, — напомнила Мина, — а что Эбер говорит на все это? — Сомневаюсь, что он сможет говорить после того, как его голову взяла гильотина в качестве индульгенции, — ответил Сен-Жюст. Мина раскрыла рот от удивления. — Очень невовремя, — сказала она. — Ну кто же знал, — равнодушно пожал плечами Антуан. — И к чему вдруг такая спешка? — Робеспьер настоял, — словно вскользь заметил Сен-Жюст. — Процесс слишком затянулся, он решил что с Эбером пора кончать. И не смотри на меня так, я при этом не был, — добавил он в ответ на вопросительно глядевшую на него Мину. — Лучше давай решим, как проверить Луизу Дантон. — А как ты ее собираешься проверять? — развела руками Мина. — Если твое подозрение верно, то никакая метрика на свете нам не поможет, ни один дурак не признает ребенка своим, когда дите нежелательно. В мирное время можно написать в консульство и попросить содействия, но ведь это сколько времени уйдет. Да и писать некому — французское представительство отозвали в начале войны. — Тебе придется поехать в Вену, — сказал Сен-Жюст, поднимаясь. — А что там? — А там найти или подтверждение или опровержение. Ты же говорила, что знаешь немецкий, вот и пригодится. — При чем здесь язык-то? — возмутилась Мина. — Как искать „то, не знаю что“? — При Марии Терезии самым видным человеком был граф Хотек, — рассуждал Антуан. — Ни одно важное дело не проходило мимо его рук и если кто и знал об интрижках Франца Штефана, так это был он. — Этот Хотек еще у дел? — Думаю, да. Но внешней политикой я не занимаюсь. Спроси Барера, — с поддевкой сказал он. — Надо будет — спрошу, — не дала себя в обиду Мина. Несколько минут оба молчали, Сен-Жюст, чтобы опять не брякнуть невпопад, а Мина, обдумывая положение. — Мне нужны факсимиле всех значимых печатей и образцы подписей влиятельных роялистов, которые еще на свободе, — произнесла она наконец. — За подделку государственных печатей полагается смертная казнь, — многозначительно вскинул брови Антуан. — А без них нет смысла куда-либо ехать, — ответила Мина. — И деньги нужны. А главное — гарантии. — Гарантии чего? — удивился Сен-Жюст. — Свободы действий, — пояснила она. — Не хочу по возвращении попасть на гильотину, потому, что Робеспьер так решил, а ты при этом не был. — Боишься, что отрекусь от тебя? — Не боюсь, — не глядя ему в глаза ответила Мина. — Опасаюсь только. Кто его его знает, что у тебя действительно на уме. — Мина! — с укором сказал Антуан, но продолжать не стал. — В общем, если достанешь то, что я прошу, то я поеду в Вену, — подитожила она. — Не знаю как и что там буду делать, но я уж что-нибудь придумаю. Кто еще в курсе деталей иностранной политики кроме Барера? — Максимилиан. — Час от часу не легче, — вздохнула Мина. — Ладно, утро вечера мудренее. А теперь уйди. Мне нужно подумать. — Хорошо, — не стал спорить Антуан. — Только времени очень мало. — Вот что, — пришло вдруг Мине в голову. — Сегодня я заночую здесь. Раз времени мало, то ты мог бы мне помочь собраться. Мне понадобится женская одежда. Вся, что есть. Держи ключ. — Может кого другого попросишь? — оторопело отозвался Сен-Жюст. — А кого? — Ну, Элизу, например, — предложил он. — На дворе почти ночь. У Элизы пузо на нос лезет. Тебе не стыдно беременную женщину из-за такой ерунды тревожить? — Мне как-то не приходилось еще женские вещи перебирать? — Ну ты ж мужик! Справишься! — отмела возражения Мина. — Иди, мне нужно сосредоточиться. Антуан, вздохнув, положил ключ в карман. Продолжать отказываться было бы равносильно признанию, что Мина ему все еще небезразлична, а он не хотел, чтобы она узнала правду, потому, что иначе все их мучения напрасны. Он выполнит ее просьбу как сотрудник, в конце концов это ведь только вещи. Парадную дверь дома, где жила Мина, как всегда не запирали. Ни консьержа, ни хозяина — час был довольно поздний, но ведь и времена нынче неспокойные, что ж так все нараспашку держать? Он поднялся на нужный этаж не замеченный никем, в который раз подумав, что в таком месте женщине небезопасно. Открыв дверь, он не сразу нашел лампу, но комната была маленькой, да и предметов в ней было немного. Он зажег свет и открыл стенной шкаф. Мина сказала паковать все женское платье. Платьев было всего три, но ведь кроме того нужно еще белье, рубашки там всякие, чулки. Не перепутать бы чего. Вытащив коробки, стоявшие под вешалкой, он принялся складывать туда то, что относилось к женскому гардеробу. Белье хранилось в отдельном шкафчике, Антуан потянул дверцу и тут же его обдало свежим, тонким запахом. Вот женщины, улыбнулся про себя он! Такое время тяжелое, а Мина пользуется духами. Он взял верхнюю в стопке сорочку и втянул ноздрями аромат, источаемый тканью. Бергамот, мята и еще что-то искристое, будоражащее обоняние, с кислинкой и сладостью, словно куст белой смородины, как когда-то в детстве, когда вместе с ватагой сорванцов крадешь ее в соседском саду, а ягоды, зрелые, полные сока, лопаются на руках, заливая губы липкой сладостью, когда запах щекочет нос, а звук шагов хозяина сада — нервы. Когда знаешь, что нельзя, но запретный плод еще слаще от запрета! Эта ткань касалась кожи Мины, хранила запах ее тела. Антуан еле сдержался, чтобы не прильнуть лицом к сорочке, еле сдержал воображение, но укладывая вещь в чемодан, невольно подумал — а может зря? Может нужно было позволить себе эту слабость? Его никто не увидит, и решение его не изменится, так зачем же он так строг к себе? Он сложил все, что она просила, аккуратно и педантично, чтобы ей было потом проще разобрать. На полке у стены стояла небольшая коробка вроде шкатулки. В другое время он подумал бы, что там Мина хранит украшения, но ведь он, помнится, сам у нее изъял то, что она привезла из Англии. Правда с тех пор прошло несколько месяцев, она могла обзавестись другими. Ей мог дарить что-нибудь Барер, он же к ней неровно дышит и не скрывает этого. Сен-Жюст нахмурился от досады, излишне резко открывая шкатулку. Впрочем, его опасения не подтвердились — в шкатулке лежала только бархотка, украшенная единственной фальшивой жемчужиной. Он потянул полоску ткани, намереваясь положить скромное украшение в карман чемодана, как вдруг услышал, как по дну шкатулки царапнуло что-то тяжелое и массивное. Вынув бархотку, он обнаружил нечто, что заставило сердце гулко ухнуть куда-то вниз. Это была половинка камня цвета крови. В тот, первый раз, когда он увидел его у Мины, он убедил себя, что ему просто показалось. Мало ли красных камней лежит на дорогах мира? Теперь же, взяв обломок в руки, он убедился, что ему не померещилось и камень действительно будто продолжал собой тот, что он сам увез с собой на память о доме. Тот же оттенок, схожий рисунок, словно оба они хранили половинки единого целого. Он хорошо помнил как в последний вечер этот камень разломился на его глазах. Что же — вторую половинку взяла Мина? Но она никогда не была в Блеранкуре. Вернее — никогда не упоминала, что там бывала. Конечно, случиться может все, что угодно, но поверить в то, что из всех городов и селений Земли ее занесет в богом забытую дыру департамента Эна, он просто не мог. А если бы и так, то зачем делать из этого тайну? Да нет, в это время Мины даже не было во Франции, она жила в Корнуолле и ни про какого Сен-Жюста слыхом не слыхивала. Нет, это невозможно! Невозможно! Но откуда тогда у нее этот обломок? Проще всего было бы взять камешек с собой, принести домой, приложить к своему осколку, сравнить… Но Мина хранила камень, значит он ей по какой-то причине дорог, а значит пропажу она заметит. Держа в ладони обломок, Антуан сел на кровать. Та скрипнула и матрас прогнулся под тяжестью мужского тела. Сен-Жюст откинулся на спину и только тут понял, что по-настоящему устал. И немудрено — на улице совсем уже ночь. Кровать была жестковата, но все лучше, чем походные койки в Комитете, лучше пыльного тюфяка на чердаке. Интересно, зачем Мина осталась там и что придумает? И откуда все-таки у нее этот камень? Свой Антуан получил в тот вечер, когда, попрощавшись с земляками и друзьями, он сидел на крыльце родительского дома, обнимая за плечи Викторию. Она тихонько плакала, а он, чтобы не смущать ее, делал вид, что не видит ее слез. Она никогда не любила показывать своих слабостей, такая гордячка. Мина во многом похожа на нее, на его дорогую Викторию. У Антуана было две сестры, но Виктория всегда занимала в его сердце особое место. Она была старше на четыре года. Это была не по годам рассудительная девушка. Когда умер отец, именно она, а вовсе не слабохарактерная мать, стала главной в доме и на ее плечи легли заботы по воспитанию своенравного братишки и младшей сестры Луизы. И надо сказать, ни разу Виктория не злоупотребила своей властью, всегда оставаясь чуткой, понятливой. Это не значило, что она спускала Антуану с рук его проказы, но он знал — обиженная, недовольная, уставшая от его проделок, сестра все равно любила его. По-настоящему, не так как мать, обожавшая своего ангелочка, но совершенно не способная с ним справиться. И он знал и чувствовал — что бы ни случилось с ним в жизни, Виктория не отвернется от него, не осудит и всегда будет его ждать там, на пороге дома, где они сидели рядом в последний вечер, не говоря ничего и понимая друг друга без слов. Он словно наяву увидел крыльцо отчего дома, серого, тесного, стоящего на самом краю Блеранкура, с небольшим садиком, через который протекал ручей. Вот он толкает дверь, словно знает — она не заперта, ее никогда не запирают, потому, что ждут его в любое время. В прихожей царит полумрак, но он чувствует — стоит ему поднять глаза и он увидит Викторию, она там, на лестнице, на верхнем этаже. Она всегда дожидалась его возвращения, не ложилась спать, пока не убеждалась, что он дома, пусть мертвецки пьяный или в помаде от уличных девок. Она не корила, она спускалась вниз, раздевала его, уводила спать. Она и сейчас стояла там, опираясь нежными пальчиками о деревянные перила, которые давно заслуживали покраски. При виде брата глаза ее засияли, грудь всколыхнулась от вздоха радости, от счастья исполнившейся надежды. — Ты вернулся, — голос Виктории дрогнул от переполнявших ее чувств. В ответ Антуан улыбнулся сестре и простер к ней руки, и она летучими шагами побежала по ступеням, бросаясь в объятия, чуть не сбивая с ног своим напором. Он обнял ее, прижимая к себе. — Значит ты насытился славой? — шепнула она, пряча лицо на его груди. Антуан не ответил. Он стоял, закрыв глаза, сжимая в объятиях хрупкую фигурку, чувствуя, как она гладит его по плечам и ему было так хорошо, так спокойно. Ее руки переместились на спину, уперлись в его талию, Виктория подняла голову и потянулась, чтобы поцеловать его и он вдруг почувствовал ее губы на своих губах. Он не сразу осознал, что же произошло, а когда понял, она уже завладела его ртом и сам он отвечал на ее ласки. Его пронзило острое чувство запретного. Ему нельзя целовать ее так, она — его сестра, его кровь, это ведь неправильно, это ведь грешно. Но сладко, так сладко касаться запретных губ; еще слаще знать, что чувство твое взаимно, а значит нет в нем ничего дурного, ничего противоестественного. Он обхватил ладонями голову Виктории, зарываясь пальцами в ее волосы. Волосы у нее были кудрявые, непослушные, доставлявшие своей хозяйке немало хлопот. Сколько она их ни прятала в прическу, они все равно выбивались к несказанной радости младшего брата, не упускавшего случая дернуть сестру за каштановый завиток. Вот и сейчас Антуан ожидал ощутить под руками своевольно вьющиеся кудри, но вместо этого прикоснулся к другим, совершенно ровным, гладким. Он распахнул глаза и от удивления лишился дара речи — в объятиях он сжимал не Викторию. Мину! Он было раскрыл рот чтобы что-то сказать, но она быстро остановила его, прижав пальцы к его губам. — Тише, — шепнула она. — Ты опять все испортишь! Ее тело тесно прижималось к нему, грудь вздымалась от возбуждения, руки ее скользнули под плащ, прожигая словно огнем сквозь тонкую ткань жилета. Антуан перевел взгляд на ее алые, им же зацелованные губы — они дрогнули, мерцая влажным блеском, маня к новому поцелую и противостоять этому зову было выше его сил. Он подхватил ее под бедра и, не отрываясь от ее губ, поднялся вместе с нею по лестнице, толкнул дверь своей комнаты — серой, с голыми стенами, неприветливой, больше похожей на келью аскета. Опустив свою драгоценную ношу на постель, он встал перед нею на колени, на пол, властно разводя ее ноги и всем телом вклиниваясь между ними. Мина глядела на него затуманенным от страсти взором. — Люблю тебя, — хрипло шепнул он, торопясь успеть сказать самое важное, прежде, чем потонет в ее глазах. Она внезапно охнула, глаза ее испуганно распахнулись, словно он сказал что-то не так. Впрочем, он действительно сказал все не так, он не должен был ей открываться, ему следовало молчать, скрывать свои чувства. Он с досады до скрипа стиснул зубы и на секунду зажмурился. Когда он открыл глаза, Мины рядом не было. Не было ничего, только темнота и тишина. Кромешная тьма и гробовая тишина. Ни шороха, ни звука! Ему понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что происходит. Он лежал в кровати Мины, на улице была глухая ночь. Он, сам того не заметив, задремал и все это ему приснилось, хотя прежде никогда ему не виделись настолько реалистичные сны. Но теперь идти домой было поздно, да и не все ли равно, где проведет ночь тот, кого никто не ждет. Антуан разделся, расправил кровать. Если он не может спать с Миной, значит он будет спать с мыслью о ней, с надеждой хотя бы во сне быть рядом с нею. Он покрепче подгреб подушку под себя, закрываясь нагретым одеялом. От подушки исходил легкий запах мяты и смородины. Ее аромат! Словно она ненадолго вышла из комнаты, но совсем скоро вернется, тихонько скользнет в постель, прижмется к его распаленному боку, просунет тонкие руки под его, уткнется острым носиком в его плечо, уютно посапывая, и все у них будет хорошо, все будет хорошо… Веки Антуана сомкнулись. Этой ночью он спал крепко и сновидения больше не посещали и не тревожили его.