Дожить до термидора

— Я полагала, мы едем только к Разумовскому, — заметила Мина. — К чему откладывать в долгий ящик? – пожал плечами Кауниц. – Мы отлично успеем навестить обоих. – Мы все-равно не задержимся у него долго. — Почему? — Увидите, сударыня, — уклонился от ответа князь. – Все увидите сами. Кауниц не соврал, они пробыли у вице-канцлера* не дольше получаса, но даже за такое короткое время Мина поняла, что блицкриг в стиле „Буря и натиск“ здесь совершенно не сработает. Если с Разумовским такая тактика имела смысл, то с Кобенцлем была обречена на провал. Андрей Кириллович был мужчина яркий и шикарный, видный и завидный, статный как жеребец, мужчина-приз, а вот Иоганн Филипп Кобенцль представлял собой совершенно другой лагерь. Ему было пятьдесят два года, фигурой это был человек дородный, однако по всему было заметно, что рыхлость и дряблость были присущи ему не всегда. Бывало время, когда Кобенцль мог похвастать и стройностью и изяществом и видно было, что он весьма остро переживал изменения в своей внешности. У него был высокий открытый лоб, который становился еще выше по мере того, как редели его волосы. Чтобы скрыть этот недостаток, граф носил парик, неуклонно следя, чтобы ни один волосок не выбился из куафюры. Полные, чувственные губы выдавали в нем любителя наслаждений, а располневшее тело и поплывший овал лица – чревоугодника. В то же время низменность была ему чужда, одет он был с иголочки, а манеры имел самые утонченные. Женщина откровенно сексапильная скорее всего напугала бы его и вызвала опасения, поэтому Мина решила занять наблюдательную позицию, отвечала кротко, улыбалась застенчиво, при этом не забывая замечать и оценивать то, что ей могло пригодиться. Коллеги по цеху отзывались о Кобенцле, как о человеке невеликого ума. Это было неправдой. Филипп Кобенцль был образован, получил блестящее воспитание, тонко разбирался в искусстве, покровительствовал художникам и музыкантам и в целом был весьма хорошим человеком. Но, как говорится, хороший человек – еще не профессия. И сосредоточь он свои силы на другой области деятельности, ему бы не было цены. Из него бы получился прекрасный литератор или попечитель дома для сирот, но он ударился в политику, полагая как, впрочем, и многие, что ничего хитрого в этом деле нет. Личное обаяние помогло ему занять высокий пост, но политического чутья у него не было совершенно, равно как и талантов стратега. Ему недоставало твердости и решимости, его планы были недальновидны, он предпочитал меры „во избежание“ действиям целенаправленным. Естественно, его подвергали критике. И чем больше его критиковали, тем больше он старался скрыться за бастионами возвышенного, все глубже погружаясь в сферу культуры и философии. — Я вынужден извиниться перед вами, сударыня, — сказал он мягко, но непреклонно, — что не могу уделить вам должного внимания. Скоро будут звонить к вечерней молитве. — Он очень набожен? — спросила Мина князя за ужином. — Как всякий, — ответил Кауниц. — Злые языки твердят, что его сиятельство посещает храм не столько ради душеспасительной проповеди, сколько для того, чтобы насладиться игрой на органе. — То есть к заутренней он не пойдет, — сделала вывод Мина. – Что ж, встретимся у обедни. Можно узнать, какой храм он посещает чаще всего? Кауниц поглядел на нее с улыбкой одобрения и кивнул. — Потребуется некоторое время, чтобы войти к нему в доверие, — рассуждала Мина. – Но, допустим, что мне это удалось, что будет дальше? — Дальше вам нужно сфабриковать тайную переписку между Кобенцлем и французским правительством, а потом невзначай информировать об этом Разумовского. Вам понадобится личная печать Кобенцля, но понятное дело — добровольно он вам ее не даст. — Разве у вас нет других способов, как заполучить ее? — К сожалению, — покачал головой князь. – Украсть печать нельзя, пропажу он заметит и это будет слишком явный подлог. Кобенцль очень придирчив к слугам и недоверчив к чужим, внедрить своего человека в его дом невозможно. Однако, куда не смеет черт, туда он пошлет женщину. А до них Кобенцль большой любитель. Когда он видит красивую даму, у него волшебным образом отказывает предохранитель. Мина поглядела на свое отражение в начищенном соуснике. — Вы находите меня красивой? – спросила она, словно для нее это было новостью. Кауниц недоуменно приподнял брови, однако иначе удивления не выразил. — Женская красота – вещь летучая и непредсказуемая, — ответил он после некоторого молчания. — И мало когда проявляется в лице. Иная с виду простушка порой даст сто очков вперед красавице с античным профилем. Среди мужчин, какой бы чин они ни занимали, очень мало любителей застывших статуй. В вас столько живости, что она с лихвой компенсирует любой из недостатков, который вы видите в зеркале. — Слишком пространный ответ, достаточно было сказать „нет“, — скептически заметила Мина. — А вот язвительность действительно портит о вас впечатление, — засмеялся Кауниц. – Откуда столько колючек под вашим язычком? — С каких пор стало колкостью сказать правду? – ковыряя вилкой в тарелке поинтересовалась Мина. — Потому, что ваша правда некритична, — ответил Кауниц. – И выдает вашу позицию, она оборонительна. Но поверьте старику, повидавшему жизнь – тот, кто уверяет вас в вашей непривлекательности, должен вам очень сильно завидовать. Или безнадежно желать. Мина еле заметно вздохнула. — Ваше оружие – ваша скорость и гибкость, — продолжал Кауниц. – Вы были знакомы с обоими объектами всего полчаса, но уже поняли, какую тактику избрать. Вам не составит труда водить за нос обоих, а я тем временем постараюсь раздобыть печати французского образца, чтобы придать большего правдоподобия будущему фиктивному архиву. — Об этом не беспокойтесь, ваше сиятельство, — возразила Мина. – Я кое-чем запаслась в дорогу на чужбину. Кауниц довольно улыбнулся. — Вижу, я не ошибся, выбрав вас в подельницы, — сказал он, поднимая в ее честь бокал вина. Утром Мина послала лакея разузнать, который из храмов посещает граф Кобенцль охотнее всего и к обедне явилась туда заранее. Молитвенно сложив руки, она искоса следила за прихожанами, выглядывая интересующий ее объект, но граф все не появлялся, и она уже начала чувствовать легкое раздражение, потому что постное выражение лица ей давалось с некоторым трудом. И все же ее терпеливость была вознаграждена. Краем глаза она заметила оживление среди прихожан а вскоре и самого графа, смиренно преклоняющего колени перед распятием. Подъем, впрочем, дался Кобенцлю непросто, поэтому он слегка оглянулся, удостоверяясь, не заметил ли кто его неловкости и тут увидел Мину, вложившую в лицо всю одухотворенность, на которую она только была способна. Кобенцль учтиво поклонился ей, на что та ответила кротким кивком и сделала вид, что углублена в молитву. Когда обедня закончилась, Кобенцль поднялся со своего места и пошел догонять Мину, направившуюся к чаше со святой водой. Окунув руку в воду, он протянул ее самозванной графине. — Сударыня! — обратился он к ней. Мина дотронулась до его мокрой руки, осенила себя крестным знамением. — Благодарю вас, — тихо промолвила она. — Само небо дает мне шанс искупить мою вчерашнюю неучтивость, — сказал граф. – Вы здесь одни? — Да, сударь, — ответила Мина. — Вы позволите мне проводить вас? Она вышли из храма. Погода стояла чудесная, весеннее солнышко грело и пробуждало к жизни все, что спало до сих пор, украшая золотыми бликами лицо новой знакомой, ветерок ласково играл с ее кудрями, обращая внимание на их непривычную длину. — Сейчас в Париже мода на короткие волосы? – спросил Кобенцль. — Да, — ответила Мина, стараясь звучать так словно слегка смущена, но храбрится. — Мне не нравится, — мягко покачал головой граф. Но Мина отлично знала, что ему нравится и уже через четверть часа граф Кобенцль во все уши слушал свою собеседницу, которая выбрала излюбленную тактику Скарлетт о’Хара – найти интересную для мужчины тему и говорить о нем в одних суперлативах. ** Вообще, Мина терпеть не могла манипуляций, но на что не пойдешь ради дела и, хотя по природе она была куда более прагматична, это не помешало ей крепко присесть на уши графа. „Как люди жили! Как тонко чувствовали!“ – вот в этом ключе и неслась их беседа, пока Кобенцль окончательно не убедился, что перед ним душа настолько возвышенная, что в грешном земном мире ей не очень-то и место. — Встреча с вами – это подарок небес, — говорил расчувствовавшийся граф. – Вы вернули мне веру в человечество, сударыня. Если бы я был Моцартом, я бы сложил для вас небесной красоты музыку. Увы, я лишен его дара и могу лишь воспроизвести творение этого гения, пожелаете ли вы осчастливить меня своим визитом. Я мог бы сыграть вам то, что еще не слышала ни одна душа. — Моцарт пишет для вас? – распахнула глаза Мина. — Я покровительствую ему, — скромно, но с достоинством ответил Кобенцль. – В благодарность Вольфганг сочинил несколько композиций специально для меня. — Ах! Надо же! – воскликнула Мина и глаза ее загорелись таким восторгом, что в ее согласии было нельзя сомневаться. — Так послезавтра, сударыня? – Кобенцль взял ее маленькую ручку, затянутую в перчатку и поднес к губам. — Послезавтра, милый граф, — с сияющими глазами ответила она. „Черт бы тебя драл! – подумала про себя Мина, когда тот откланялся. – Еще немного и у меня разовьется диабет от всего этого сахарного сиропа.“ В гостинной Кауница ее ожидал сюрприз — огромная корзина свежих цветов. Хотя на дворе уже начался апрель, живые цветы были еще редки, а оранжерейные стоили весьма дорого, но не в правилах русского дворянина было считать деньги, когда речь шла о женщине, а то, что букет от него, подтвердил сам хозяин дома. — Граф Разумовский прислал вам знак своего внимания и просит в записке принять скромный подарок, — Кауниц помахал перед ней запиской. – Коробка на столе. Мина открыла небольшую плоскую коробку и обнаружила в ней изящную золотую подвеску на цепочке – у Разумовского несомненно имелся вкус, а не только привычка швырять деньги на ветер. Лже-полячка улыбнулась, извлекая украшение и примеряя на себя. — Вам очень идет, — похвалил обновку князь и добавил. – Он просит вас о встрече. Мина взяла записку из рук князя и развернула бумагу. „Волшебница! – размашистым почерком писал Разумовский. – С мига нашей встречи я не нахожу покоя и лишь в ваших силах избавить меня от мук. Возможность хоть на миг видеть вас наполнит мою жизнь до гроба счастьем. Осчастливьте же, удостойте страдальца встречей на лоне природы ибо сердце мое бьется в унисон с пробуждением всего живого.“ — Как прошла встреча с Кобенцлем? – поинтетесовался князь. — Послезавтра я приглашена в его музыкальный салон, — отчиталась Мина. – Для вас, к сожалению, контрамарки раздобыть не удалось. — Какое несчастье, — усмехнулся Кауниц. – Впрочем, вы – большая девочка, в дуэнье не нуждаетесь. И помните — печать должна остаться на месте. Сделайте слепок, а лучше несколько. — А как быть с Разумовским? — Ответите, когда будет готова печать, — подумав, сказал князь. – Он не должен сорваться с крючка раньше, чем нам будет, что показать ему. Если, конечно, вы всерьез не собираетесь с ним спать, потому, что его намерения вполне прозрачны. — А что! – насмешливо вздернула нос Мина. – Мужчина он хоть куда! — Ничего, пусть немного помучается, — безжалостно заключил Кауниц. – Страданиями душа совершенствуется. А вам я завтра куплю платков побольше. — Зачем это? — Слезы восторга утирать, — пояснил он. Предусмотрительность князя хоть и заслуживала всяческих похвал, но была совершенно лишней. Граф Кобенцль хоть и вполне прилично музицировал, но все же не до такой степени, чтобы рыдать от умиления. Впрочем, Мина ответственно играла роль возвышенного создания и глаза у нее, когда вице-канцлер поднимал взгляд от клавиш, были, как и полагается, на мокром месте. Когда произведение подошло к концу, она замерла, словно от восторга, закрыв глаза. — На ваш суд, сударыня, — откашлялся Кобенцль, который ожидал более бурного признания своего дарования. — Это было восхитительно, — с придыханием проронила Мина, открывая глаза. – Вы сыграли это так, словно инструментом служила ваша душа. — Вы преувеличиваете, — польщенно улыбнулся граф. – Это все заслуга композитора. Поистине, Моцарт — гений. — Какое должно быть счастье знать лично такого человека, — мечтательно произнесла Мина. – Гений, вероятно, гениален во всем. — Тут я бы не утверждал. Вольфганг Моцарт – человек весьма своеобразный и я бы сказал довольно вульгарный. Знаете, я храню мою переписку с ним. Для потомков. — До чего же интересно, — пропела Мина. – Я бы с удовольствием почитала. — Письма в моем кабинете, сударыня, — предложил Кобенцль. — Угодно ли вам следовать за мной? Мина улыбнулась настолько обнадеживающе, насколько только это позволяло амплуа инженю.*** Кобенцль провел ее по коридорам и лестницам, пропуская вперед себя в со вкусом обставленный кабинет и закрывая за собой дверь. Мина, делая вид, что рассматривает убранство кабинета, на самом деле отчаянно шарила глазами в поисках печати. Долго искать не пришлось — гербовая печать лежала на секретере вместе с письменными принадлежностями. Очевидно в своем кабинете Кобенцль чувствовал себя в безопасности. Граф тем временем извлек из бюро пачку писем, перевязанных тесьмой. — Право, не знаю даже, стоит ли вам читать это, — с сомнением произнес он. – Некоторые выражения этого человека могут оскорбить ваш взор. — Ваше благородство защитит меня от любой грязи, — проворковала Мина, садясь на диван и принимая связку. Она принялась неторопливо разбирать письма, прикидывая, что же теперь делать. Печать была в прямой доступности, воск в чехольчике на поясе, но пока Кобенцль в кабинете, нечего и думать о том, чтобы что-то предпринимать. Его необходимо под любым предлогом на пару минут убрать отсюда, вот только как это сделать? Рассеянно пробегая глазами строчки писем, она не обратила внимания на перемену в лице графа, который устроился рядом на том же диванчике. — Вам интересно? — спросил он. — Весьма, — отозвалась Мина. – У него очень острый язык, но я уверена, за его резкостью скрывается ранимая и деликатная душа. — Души утонченные и деликатные имеют свойство почитать всех вокруг такими же, как они сами, — проникновенно сказал Кобенцль, неожиданно подвигаясь ближе к своей гостье и завладевая ее рукой. — Вы мне льстите, сударь, — потупила глаза Мина, но руку не убрала и тот воспринял это как поощрение. — Если бы я не был убежден в прекрасных и возвышенных качествах вашей души, мне достаточно было бы взглянуть в ваши глаза, — продолжал он. – Их чистота и бездонность являют собой подтверждение вашего душевного благородства. В наше время это стало такой редкостью. Скажите, могу ли я рассчитывать на вашу нежную дружбу? Смею ли тешить себя надеждой на то, что эта дружба со временем перерастет в большее? Губы Мины дрогнули. — Его сиятельство фон Кауниц не сообщил вам, что я — вдова, — скорбно сказала она. – Мой бедный муж не так давно сложил голову на гильотине. Из глаз Мины брызнули слезы. Кобенцль беспокойно приподнялся. — Сударыня, — виновато начал он. — Бога ради простите, я не знал. Мина всхлипнула. — Я до последнего его вздоха была рядом, затерянная в толпе, переодетая, чтобы остаться неузнанной. Я видела, как пролилась кровь моего несчастного супруга. Это было ужасно. Я до сих пор скорблю по нем и молюсь о его душе. Она сделала вид, что задыхается и рванула косынку на груди. — Вам нехорошо, я принесу вам воды, — переполошился Кобенцль. — Потрясение еще слишком свежо, — простонала Мина. Грудь ее возбужденно вздымалась, слезы текли по щекам. Она вдруг как-то вся обмякла и сделалась как без чувств. Вице-канцлер попытался привести ее в сознание, обмахивая бумагами, однако безуспешно. Видя, что приток воздуха не помогает, он поднялся и вышел на лестницу, чтобы позвать на помощь слуг. — Ганц, Клаус, скорей сюда, — кликнул он, но прислуга видимо не слышала. – Бездельники, — обругал их он. – Вечно приходится все делать самому. Торопливыми шагами он стал спускаться по лестнице. Мина решила, что если не теперь, то никогда. Молниеносно подскочив к секретеру она вынула приготовленный кусок воска, сделала пару отпечатков, положила печать на место и снова приняла позу, в которой ее оставил хозяин дома. Тот вернулся быстрее, чем можно было предполагать для человека его комплекции. В руке он сжимал флакончик с нюхательной солью. Жуткая дрянь, подумала Мина, когда он поднес его к ее лицу, и мертвого подымет. Но в чувство приходить все-таки стала по всем правилам актерского искусства, обратив на своего спасителя затуманенный взор. — Благодарю вас, — слабым голосом проговорила она. Кобенцль помог ей подняться и проводил вниз. — Вы уверены, что в силах ехать одна? – побеспокоился он. — Мне уже лучше, — ответила Мина. – Благодарю за заботу и за чудесный вечер. — Еще раз прошу вашего прощения, сударыня. Мне не следовало… — Я не виню вас, милый граф, — перебила его Мина. — Откуда вам было знать? Сев в карету, она нежно улыбнулась незадачливому кавалеру, но, откинувшись на спинку сиденья усмехнулась уже иначе – Кобенцль был бы весьма озадачен такой резкой переменой. Впрочем, теперь это уже не имело ни малейшего значения. Теперь нужно было заняться созданием липовой корреспонденции. Для пущей достоверности нужно было искусственно „состарить“ письма. Кауниц раздобыл ей реагент, позволявший придавать бумаге вид несвежий, а чернилам — выгоревший и потертый. Для этого необходимо было некоторое время держать письма под воздействием тепла или света, причем соблюдая хронологию чтобы все выглядело так, будто переписка ведется давно. Чтобы ускорить процесс, Мина вплотную занялась изготовлением фальшивых писем. Тут-то и пригодились печати, ее талант подделывать почерка и подписи и известная доля бесстрашия, так как некоторые письма она ничтоже сумняшеся подписывала именем самого Максимилиана Робеспьера. Согласно этим подделкам выходило, что Кобенцль уже давно находится в сношениях с республиканцами, поддерживает их идеи и строит планы по возрождению добрых отношений Австрии с западным соседом, что в условиях актуальных веяний в политике было очень даже не гут. Как бы ни хотелось ускорить изготовление фальшивок, но пятилетку в четыре года умели реализовать только большевики. Нормальным людям приходилось ждать, пока процесс пройдет закономерные стадии, поэтому потребовалось несколько дней, прежде, чем можно стало говорить о чем-то вроде полноценного компромата. Тем временем граф Разумовский вел себя более, чем настойчиво. Он засыпал Мину цветами, каждый день присылал сладости и безделушки, милые дамскому сердцу — кружевные платочки, духи, помаду, брошь. К каждой посылке он неизменно прикладывал пылкое послание, в котором живописал свои терзания и умолял о милости. Когда в очередной коробке Мина обнаружила газовую шемизетку, расшитую мелкими цветами мимозы, она решила, что пора бы как-то ответить на призывы пылкого кавалера, не дожидаясь, пока он перейдет границы приличия и целиком поменяет ее гардероб. — Я приняла приглашение Разумовского, — сказала она князю. – Думаю, уже можно кинуть ему наживку. — Отлично, — согласился Кауниц. – И помните, что подать ее надо как будто вскользь. Деликатно и естественно. — Но только с одним условием, — оговорилась Мина. В ответ на вопросительный взгляд князя, она продолжала. – Вы поедете со мной. — Сомневаюсь, что его сиятельство придет в восторг от этой идеи. — Вам необязательно быть там с самого начала, — пояснила Мина. – Но вы будете неподалеку и если Разумовский поведет себя неподобающе, появитесь. Услуга услугой, но греть чужие постели я не намерена. — Как скажете, — не стал спорить Кауниц. – Поблизости будет находиться мой человек, который известит меня, случись что. Условимся о месте и знаке. Русского дипломата можно было обвинить в чем угодно, но только не в скупости. Пригласив даму на природу, он по-прежнему подразумевал максимальный уровень комфорта, поэтому пикник скорее походил на шатер Шамаханской царицы. Разумовский велел привезти легкие плетеные кресла, чтобы знатной даме не пришлось сидеть на траве как какой-то простолюдинке. Вместе с креслами привезли и столик, чтобы было куда поставить бокалы и блюда. Все это установили в живописном уголке возле узенькой речушки, которая жизнерадостно бурлила, неся весеннюю мутную воду. Граф откупорил бутылку и налил им обоим шампанского. На шампанское Мина не налегала, памятуя о том, что ей еще дело до конца довести надо. Слушая, как радушный хозяин соловьем заливается о своих достижениях в области прекрасного, а Разумовский действительно очень хорошо играл на скрипке и в отличие от Кобенцля совершенно не был склонен к самоуничижению, Мина краем глаза наблюдала как солнце отражается в его напомаженных волосах и бриллианте на заколке галстука кавалера, как расторопные слуги водружают на столик графинчик с мадерой, фрукты и жареных куропаток, как музыканты неподалеку (один из них – связной Кауница) налаживают инструменты, собираясь усладить слух господ. Граф определенно знал толк в жизни и науке охмурения, робкие ухаживания австрийца не шли ни в какое сравнение. Как это там пели Boney M? Oh, those Russians!**** И вот, что характерно — делал это Разумовский так искренне, что даже Мина, которая не носила корону ввиду того, что та ей давила на мозг, почувствовала некоторое приятное возбуждение и щеки ее помимо воли разгорелись румянцем. Разумовский, словно радар улавливавший положительные сигналы, счел, что пора приступать к штурму. — Сударыня, — сказал он. – Ваше согласие озарило светом мое сегодняшнее утро, и я с трудом дождался условленного часа. Душа моя напоена таким восторгом, который не под силу выразить смертному. Однако, должен признаться, что в то же время она полна смятением и тоской. — А что такое? – невинно спросила Мина. — При мысли о том, что уже через пару часов вы покинете меня, я содрогаюсь. — Полно, граф, — утешила его мучительница. – Что может помешать нам и в дальнейшем водить дружбу? — Дружбу! — простонал Разумовский словно в изнеможении прикрывая глаза рукой. — Вы раните меня отравленной стрелой. И он бросился перед нею на колени. — Андрей Кириллович, ваша настойчивость меня ввергает в смущение. Будьте благоразумны. Она поднялась и сделала пару шагов в сторону узкого потока. Разумовский шагнул за ней. — Вы просите от меня благоразумия! – воскликнул он. — Как быть мне благоразумным, когда я изнываю от страсти? Когда все существо мое наполнено огнем и лишь в ваших силах потушить это пламя. Да, сударыня, я влюблен! Влюблен, как мальчишка, и не стыжусь этого признать. — Ах, то, что быстро разгорается, быстро и гаснет, — уклончиво ответила Мина. — А кто погасит мой огонь, когда ваше пламя потухнет? — Богиня! – Разумовский порывисто обнял ее за плечи. — Нет и не будет в моей жизни женщины, равной вам и никто не заменит вас. Пусть я буду звучать старомодно, но я верю в любовь вечную, ту, что нам посылает небо и увидев вас я понял — вы та, кого я призывал в своих молитвах, которую я тайно обожал в своих мечтах и которую готов нести в своем сердце пока не протрубит четвертый ангел. Мина про себя чертыхнулась. Вот как теперь незаметно и естественно вырулить на тему антифранцузской коалиции? А в намерении Разумовского двигаться избранным курсом сомневаться не приходилось, он явно ждал ответа и не производил впечатления, что собирается отступать. — Граф, я не могу обещать вам того, что мне не принадлежит, — сказала наконец Мина. — Что вы имеете в виду, сударыня? — То, что я — вдова и мое сердце все еще оплакивает моего дорогого покойного мужа, — сделав постное лицо, ответила она. В конце-концов с Кобенцлем этот фокус прошел, и должно же быть у Разумовского хоть что-то святое. И хотя тот понимающе прикрыл глаза на секунду, но было ясно — для него это слишком явная шляпа. Тут же ее ухо опалило горячим дыханием: — Так почему же вы здесь? Мина охнула, поворачиваясь к нему лицом и попыталась изобразить праведный гнев. По губам графа пробежала победная улыбка. Он обнял ее за талию и настойчиво привлек к себе. — Никто не узнает! — шепнул он. — Слово дворянина! Мина, воспользовавшись тем, что Разумовский смотрит в противоположную сторону, сделала страшное лицо в сторону связного. Тот слегка кивнул и, отложив инструмент, скрылся в кустах. — А как же ваша супруга? – пискнула Мина, высвобождаясь из объятий. — Говорят, она восхитительна. — Кто может сравниться с вами, богиня? – пылко воскликнул он. – Одно ваше слово — и я разведусь с ней чтобы принадлежать вам лишь одной. — Ах, граф, — страдальчески закатила глаза Мина. — Будьте милосердны! Разумовский снова протянул к ней руки, нежно прижимая к своей груди. — Так как же? — мягко спросил он. „Да где этот старый пень?“ — в сердцах обругала она Кауница, который рисковал не успеть к самому интересному. Однако, с ним или без него с этим балаганом пора было завязывать. Она гневно тряхнула кудрями. — Это так похоже на мужчин — строить свои планы на крушении всех женских надежд, — сердито сказала она. — Я вас не совсем понимаю, — удивился Разумовский. – О каких планах вы говорите? — О моих надеждах вернуть имущество, которое осталось в Париже, конечно же, — объяснила Мина. – Ведь когда Австрия возобновит дружеские отношения с Францией, гонениям придет конец, и дворян восстановят в их собственности. — Австрия возобновит дружбу с Францией? – фыркнул посол. — Австрия ведет с Францией войну уже второй год. Что это за фантазии? — Вы говорите так насмешливо потому, что я женщина, — обиделась Мина. – С вашей стороны крайне неучтиво давать мне понять, что я ничего не смыслю в политике. — Мне лишь непонятно откуда вы это взяли. — Граф Кобенцль говорил об этом третьего дня, — заявила она. – Он показывал мне переписку, которую ведет с французами и перемен ждать недолго. Что вы на это скажете, злюка вы этакий? — Граф Кобенцль ведет переговоры с республиканцами? – известие заинтересовало Разумовского. – Вы сами видели эти письма? — Видела так же ясно, как вот эту дорогу, — огрызнулась Мина, которая и впрямь глядела на дорогу в надежде увидеть на ней фигуру Кауница. Взгляд Разумовского изменился. Только что он был восторженно-огненным, но теперь его глаза хищно прищурились. — Душенька, — как можно ласковее спросил он, — где граф хранит их? — С чего это вы вдруг принимаете всерьез слова глупой женщины? – съязвила Мина. — Вот что бывает, когда погорячишься, — покаянно ответил граф. – Если вице-канцлер действительно затеял то, что вы говорите, это пробьет брешь в отношениях Австрии и России. Мой долг дипломата прояснить этот вопрос, и вы могли бы оказать мне неоценимую помощь. А теперь вместо вашей помощи я могу рассчитывать лишь на гнев и презрение. Мина метнула на него взгляд, острый как стрела – ни дать, ни взять Донна Роза д’Альвадорец. — Вы меня смертельно оскорбили, — с придыханием сказала она, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не заржать со всей дури. – Но я люблю дерзких мужчин. Поймав улыбку посла она все же решила не сильно баловать его. — Только не надейтесь, что мое прощение позволит вам распускать руки, — строго произнесла она. — Вот эти? – простодушно поинтересовался Разумовский, водружая ладони на ее талию. — Что вы себе позволяете? – возмутилась Мина, но не успела она толком начать отстаивать свою честь, как их окликнул бодрый старческий голос. — Госпожа Валевска! — Кауниц, опираясь на трость, приближался к ним, махая шляпой. – Какая приятная встреча. О, господин Разумовский! Надеюсь я не помешал вашему уединению? — Ну что вы, сударь, вовсе нет, — прощебетала Мина, поправляя ворот платья. — Господин граф любезно предложил мне насладиться красотами загородной Вены и надо признать — места здесь просто восхитительные. — Согласен, сударыня, и погода нынче чудесная. Грех сидеть взаперти. — Вы присоединитесь к нам? — предложила Мина. — О, с удовольствием, — ответил князь. Разумовскому осталось лишь, скрипнув зубами, улыбнуться, приглашая старика. В глубине души он надеялся, что через какое-то время Кауниц почувствует себя неловко и попрощается, однако князь был верен традициям — англичане уходят не прощаясь, а евреи прощаются и не уходят. Наконец тщетность надежд стала настолько очевидной, что Мина напросилась в попутчицы к князю, попросив завезти ее домой. — По-моему пикник был просто чудесный, — сказал Кауниц, покачиваясь в карете, мчавшей на Регентсплатц. — Он был бы еще лучше, появись вы побыстрее, — недовольно буркнула Мина. – Я же послала за вами! — Не хотел мешать утехам молодости, — усмехнулся тот. – А то ведь знаете, ох уж эта жизнь на служение родине — ни минуты для личного счастья! — Как остроумно, — скривилась его попутчица. — Обещаю, в следующий раз поспешу. — Ну уж нет, — отрезала Мина. – Никаких следующих разов! — Как пожелаете, — согласился Кауниц. — Письма готовы? — Завтра, — сообщила она. Князь кивнул. — Раз вам так претит мысль об амурах, предлагаю передать их Разумовскому опосредованно. Как закончите, соберите все в одну папку и дайте мне. Я найду способ преподнести его сиятельству этот сюрприз.