Дожить до термидора

— Почему? — удивилась Мина. — Я считала, что наоборот удобнее начать с него. Дантон слишком хитер, чтобы не сообразить, кого мы хотим взять через его посредство. Демулен все-таки попроще. Пока он будет сводить причину и следствие, мы вполне успеем сделать, что нам нужно. — Так-то так, — вздохнул Сен-Жюст. — Но попытка государственного переворота — не шутки. После такого скандала Дантона придется устранить, а значит и Демулена. — И? — все еще не понимала Мина. — Максимилиан может заартачиться, — объяснил Антуан. — Ведь Камил с ним дружен с самого детства. У Робеспьера удивительная способность привязываться ко всякому человеческому дерьму. — А что, вы… — начала было она, намереваясь уточнить, в каких отношениях с Робеспьером состоит он сам, но вовремя прикусила язык — обиды обидами, но хамить-то зачем. Антуан вопросительно глянул на нее. — Что вы там себе думаете, гражданин? — прокашлявшись договорила она. — Друзей детства берегут многие. — Тебе придется самой рассказать обо всем Робеспьеру, — подумав, сказал Антуан. — Мне? — изумилась Мина. — Он меня и слушать не будет. Ты же знаешь, он меня на дух не переносит. — А я не переношу на дух Демулена, — ответил Сен-Жюст. — Взаимно, кстати. И если Максимилиану скажу я, то он решит, что я говорю из мстительности или еще что-нибудь. А ты — незаинтересованная сторона, тебе нет смысла выдумывать. — Робеспьер, решит, что я делаю по твоей просьбе? — возразила Мина. — Подай ему дело так, чтобы он этого не подумал, — предложил Антуан. — А может мне сразу взять вину за все грехи на себя? — осведомилась Мина. — Если ты не забыл, я в штате числюсь по-прежнему переписчиком. Сколько таких как я у вас расследуют дела иностранного шпионажа? Ты Робеспьера совсем за дурака считаешь, думаешь он не сообразит, кто стоит за моими похождениями? Сен-Жюст сморщился и потер лоб. — Ладно, прости, — сказал он наконец. — Мне не следует забывать, что я и так много от тебя прошу. Я придумаю, как сообщить Робеспьеру. — Послушай, — вкрадчиво сказала Мина. — А почему Робеспьеру? Антуан непонимающе глянул на нее. — Разве у революции нет Конвента, нет Трибунала? — она вопросительно развела руками. — В конце концов, это дело ставит под угрозу самое республику. С какой стати решение зависит от воли Максимилиана? — И Конвент и Трибунал прислушаются к его мнению. — Прислушаться и покорно исполнить — не одно и то же, — возразила Мина. — А Максимилиан — не имеет права блюсти свои интересы в ущерб республике. Если он запамятовал, может быть стоит ему напомнить его же собственную клятву в Зале для игры в мяч?* — Мина, — миролюбиво предложил Антуан. — Давай не будем загадывать наперед. Все может обернуться иначе, и я лишь предположил. Завтра мы все узнаем, а сейчас тебе необходимо отдохнуть, ты наверняка устала и от этого взвинчена. Пойду! Не буду тебе мешать! Антуан поднялся. — Тем более, что ты же обещал кое-куда заглянуть попозже, — съязвила Мина, не глядя на него. Сен-Жюст нахмурился. — Ты неверно меня истолковала. — И почему мне ни чуточки не удивительно? — Если ты решила, что я ухаживаю за Анриеттой.., — начал он, но Мина его перебила. — Это не мое дело, — делано равнодушно сказала она. — Я знаю, что со мной ты быть не хочешь, а дальше на твое усмотрение. — Ты не понимаешь, — взглянул на нее молодой человек. — Вот это точно, — кивнула Мина с горькой усмешкой. Антуан вздохнул. — Мина, — негромко сказал он, протягивая руку, чтобы дотронуться до ее плеча, но она отстранилась, не позволяя ему коснуться. Губы Сен-Жюста плотно сжались. Не говоря ни слова, он вышел, спустился по лестнице, отворил дверь на улицу, остановившись у входа. Его переполняли противоречивые чувства. Мина по существу оттолкнула его и хотя именно этого и добивался, все же на душе стало паршиво. Он лишь хотел защитить ее, почему же для этого приходится ее ранить? Почему именно ее, ту, ради которой он отдал бы последнюю каплю крови? И сможет ли он когда-нибудь искупить ту боль, которую ей причинил? К Дюпле он, конечно же, не пошел. Хотя Анриетте он обещал, но ничего, соврет, что дела возникли. Дел было действительно хоть отбавляй, но, добравшись до Дворца Равенства, он не пошел внутрь, а, обогнув здание, направился в конюшни и приказал оседлать для себя гнедого жеребца по кличке Верный, который полностью оправдывал свое имя. Он любил этого коня за чуткость и послушность и всегда по возможности брал его. Выехав из конюшни, он пустил лошадь галопом по опустевшим аллеям примыкавшего парка, не опасаясь сбить кого-нибудь. Быстрая езда всегда помогала ему встряхнуться, и животное, словно почувствовав настроение седока, повиновалось малейшему прикосновению. Антуан отпустил поводья. Несмотря на поздний час, воздух был все еще напоен теплом и ароматами, которые свойственны только весне. Ведь уже действительно наступила весна, подумал он, они пережили самое страшное — морозную зиму и теперь все живое возродится, воспрянет, воскреснет. Голубь, всю зиму нахохлившись сидевший на карнизе Дворца, найдет себе подругу и вместе они совьют гнездо. Молодой олень забудет осторожность у водопоя, увлеченный запахом косули, бродящей неподалеку. Невольно вспомнилось прочитанное когда-то «Для всех, кто в мире дышит черед счастливый настает. Не знает счастья только тот, кто зова счастья не услышит»** Он вслушался в себя, пытаясь унять сердце, разбушевавшееся то ли от быстрой скачки, то ли от флюидов, которыми его пронизывала природа. Возможно, это именно весна виновата в том, что он вдруг поддался голосу чувства, ведь он всегда гордился тем, что умеет подавлять в себе эмоции, что руководствуется рассудком. Что же случилось, почему сейчас ему так трудно совладать с самим собой? Он устал, признался сам себе Антуан. Он взвалил на себя непосильное бремя и ради славы этой ноши отказался от всего, что помогло бы ее нести. Он отрекся от любви, от счастья быть любимым, от естественного права каждого человека на тепло и близость, он, в своем тщеславии, возомнил себя выше и сильнее других и наказан поделом, он сам виноват. А он всего лишь человек и нужно ему то же, что и каждому другому! Эта мысль неожиданно принесла ему облегчение, что называется, камень с души свалился, и Антуан внезапно увидел все происходящее в новом свете. Он так часто ссылался на силу обстоятельств, что в конце концов и сам поверил в это, в то время как это он сам собственными руками все усложнял. То, что казалось ему когда-то единственно верным решением, сейчас выглядело излишне надуманным и болезненным. Зачем ему отказываться от Мины? Чтобы защитить от влияния Максимилиана? Но не проще ли вывести саму Мину из зоны этого влияния? Конечно, она ни за что не согласится оставить работу, и сейчас у него нет никаких прав требовать от нее что бы то ни было, но права появятся, когда она станет его женой. Мина любит его, и если он попросит ее руки, то не откажет ему. И Робеспьер уже не сможет причинить ей вред, если хоть сколько-нибудь дорожит другом. Антуан резко развернул коня, торопя его, хотя в понукании животное и не нуждалось. Он промчался мимо здания Дворца в том направлении, откуда пришел пешком. Парадная дверь по-прежнему была не заперта. Сен-Жюст как на крыльях взлетел на нужный этаж и толкнул дверь, на случай, если Мина оставила ее открытой. Та не поддалась и он изо всех сил забарабанил по дереву, чтобы квартирантка услышала даже если уже спит. Никто не открывал, но он упрямо стучал, пока на шум не подоспел человек с фонарем и связкой ключей — очевидно хозяин дома или консьерж. — Чего это вы тут шумите, гражданин? — строго спросил он Сен-Жюста. — Я ищу постояльца этой комнаты, — Антуан ткнул в дверь. — Где он? — А пес его знает, — проскрипел человек. — Недели две не появлялся, а то и больше. Да не долбите вы дверь, всех соседей перебудите. Сен-Жюст оперся о перила, прикидывая, куда могла деться Мина и пришел к выводу, что куда угодно. «Понимаешь теперь, почему тебе с ней трудно?» — шепнул внутренний голос. Конечно, он понимал — потому, что по большому счету Мина в нем не нуждалась. Брось ее одну в незнакомой обстановке, и она приспособится, найдет способ выжить, не пасть духом и сделает это без постороннего вмешательства вообще и без Сен-Жюста в частности. Это какая-нибудь Анриетта пропадет без мужского плеча, нет у нее ни навыков, ни хватки. Это такая будет ждать, глядя в окошко, когда появится принц на белом коне, а Мина — нет! Захотела, собралась и пошла! И конь у нее, если что, свой есть. Это Максимилиан не выдержит потери того, что страхует остатки его веры в человека. Мина же найдет в себе силы возродится словно феникс из пепла, как бы свирепо ни было пламя. Возможно, этой внутренней силой она превосходит даже самого Антуана и вот по этой причине с ней тяжело быть рядом. Тяжело соответствовать! И в то же время он понимал, что на меньшее теперь уже сам не сможет согласиться. Конечно, прежде чем соглашаться, нужно ее хотя бы найти. Вопрос — где? И что она опять задумала? Это ведь такой неугомонный волчок, а в умении находить приключения на седалищный нерв ей вообще нет равных. Ну ничего, когда она станет его женой, он уж проследит за ней и если у нее есть хоть капля здравого смысла, ей придется подчиниться воле мужа. Мысль о подчинении внезапно взволновала его и наполнила приятным напряжением низ живота. Все-таки момент сопротивления сыграл немалую роль в процессе становления его чувства к Мине. Парадокс, но факт — он желал от нее покорности, но именно отсутствие таковой влекло его к ней. Желание подчинить своей воле, одержать победу над строптивицей, ощутить древнюю как мир гордость ловца, добывшего на охоте недоступный другим трофей — разве не об этом мечтает любой мужчина, добивающийся женщины! А ему это удалось, ну или удастся как только он найдет Мину, в этом он не сомневался ни минуты. Антуан вернул коня на место и, поскольку было действительно поздно, решил заночевать в Комитете. Он и не знал, что предмет его намерений этой ночью находился всего несколькими этажами выше, на чердаке здания Дворца, куда Мина переместилась, не желая оставаться в своей каморке. После размолвки с Сен-Жюстом тесная комнатенка угнетала ее, а во Дворце все-таки были люди, матрац был ничем не хуже и так она точно не проспит — одни плюсы. О том, как она будет жить завтра, она подумает завтра! А назавтра Сен-Жюст ее буквально огорошил своим предложением. Впрочем, она была не одинока в своем недоумении и Антуан в какой-то момент тоже почувствовал, что что-то пошло не так. Скорее всего, это произошло когда Мина вытаращилась на него, словно он предложил им обоим надеть на голову панталоны и в таком виде сплясать польку-бабочку в центре площади Согласия в процессе публичной казни. — Очень смешно! — тряхнула головой Мина, отгоняя дурацкие ассоциации. — Я не смеюсь, — заверил ее Сен-Жюст. — Нам с тобой нужно пожениться. — То есть тебе кажется, что сейчас мы грыземся недостаточно регулярно и нам необходимо больше времени проводить вместе? — съязвила она. — Мне думалось, что подобная перспектива тебе покажется заманчивой, — недоумевал Антуан. — Самомнения тебе всегда было не занимать. — В каком смысле? —Еще месяц назад ты уверял меня, что тобой движет исключительно похоть, а теперь предлагаешь выйти за тебя замуж, — развела руками Мина. — Допустим, я переоценил свою позицию, — сказал он. — Ты всегда ее переоцениваешь раз в месяц? — иронично поинтересовалась она. — Нет, в принципе я способна это понять, мне только одно не дает покоя… Сен-Жюст озадаченно нахмурился. Он как-то не предполагал такого развития событий. Все-таки он родился и вырос в обществе, где женщина испокон веков зависела от мужчины, и замужество обеспечивало ей стабильность и блага разной степени тяжести, поэтому отказ Мины не вписывался в его систему координат. Да и в конце концов что дурного в желании конкретно взятого мужчины соединить свою жизнь с конкретно взятой женщиной? О том, что Мина, имевшая опыт неудачного брака, боялась замужества как черт ладана, ему, конечно же, было неизвестно. — И что же не дает тебе покоя? — спросил он, скрывая свое разочарование. — То, что ты никогда ничего не делаешь просто так, — ответила Мина. — Когда ты что-то решил, тебя конем не сдвинешь. Ты наговорил мне кучу гадостей и сделал максимум для того, чтобы я в них поверила. И мне хотелось бы знать причину по которой ты вдруг ни с того ни с сего передумал. Ответить на этот вопрос на самом деле было проще простого. Предлагая руку, Антуан ни словом не обмолвился о сердце, в то время как стоило лишь признаться, что он любит Мину и любит давно, что он, Сен-Жюст — непроходимый дурак и напрасно мучил их обоих своими дурацкими ограничениями. Но сказать все это у него не получилось, нужные слова словно застревали у него в горле. Он предпринял попытку как-то вырулить. —Я надеялся, что ты догадаешься сама, — пробормотал он. —Ну нет уж, — воспротивилась Мина. — С тобой догадываться себе дороже. —Разве тебе не любопытно? Вдруг я стал бы тебе хорошим мужем? — настаивал Антуан. — А тебе не кажется, что любопытство — недостаточно крепкое основание для брака? У нее был такой затравленный вид, что Антуана вдруг осенила догадка. — Ты боишься что ли? — спросил он. — Меня? Мина смутилась. — Ничего я не боюсь, — нахохлившись, буркнула она. — Так что же ты решишь? — спросил он. Она нахмурилась, но на лбу у Сен-Жюста было написано, что он намерен дождаться ответа. — Дай мне время подумать, — сказала она. Лицо Антуана приняло слегка недовольное выражение. — Ну хорошо, — ответил он. По правде говоря, он был обескуражен тем, что Мина собралась что-то обдумывать. Он рассчитывал, что его предложение будет принято без промедления с плохо скрываемым восторгом, а на деле ему пришлось настаивать. Что он упустил из виду? Почему все вышло не так, как он себе представлял? Впрочем, как говорится, неудача не ходит одна. И, не задавшись с утра, день так и пошел как попало. Нужные бумаги не находились сразу, подчиненные выводили из себя глупостью и медлительностью, а вечером нужно было идти на заседание Конвента — обязанность, которая стала в последнее время тяготить его, отнимая слишком много драгоценного времени на пустые разговоры. На этот раз идти было необходимо — шептали, что сегодня, после долгого перерыва, на трибуну собирался подняться Дантон, а за ним теперь надо было глядеть в оба. Чтобы не показалось мало, в Конвенте вместе с Леба появилась его сестра. Анриетта проявила настойчивость и простодушный Филипп решил доставить сестренке удовольствие послушать публичные речи и она, устроившись между братом и Антуаном, прилежно слушала сменявших друг друга ораторов, не понимая, о чем идет речь, но ответственно рукоплеская вместе с остальными. Время от времени она интересовалась именами выступавших, темами речей и Антуану пришлось объяснять под одобрительные взгляды Максимилиана. В перерыве Робеспьер сказал: — У Филиппа весьма любознательная сестра. Ее ум настолько же пытлив, насколько прекрасно ее лицо — редкое качество. Она безусловно подходит тебе куда больше, чем твоя трижды подозрительная иностранка. — Почему ты вспомнил о ней? — удивился Сен-Жюст. — Как забудешь, когда она весь вечер мозолит глаза? — Где? — Да вон, за трибуной, — недоуменно глянул на друга Робеспьер. — Ты не видишь что ли? Надо сказать, Сен-Жюст и впрямь не видел Мину, да и немудрено — она так тщательно пряталась, пытаясь остаться незамеченной, что разглядеть ее мог только сильно предвзятый глаз. Впрочем, этот стратегический пункт она выбрала не случайно — сама Мина видела и слышала все отлично. В том числе видела и Сен-Жюста в компании юной гражданки Леба и эта картина не слишком ей понравилась. Впрочем, до паранойи Мине было далеко, мало ли по какой причине эта девушка сидит рядом с Антуаном. В конце концов Сен-Жюст не далее как сегодня сделал самой Мине предложение, не совсем же он козел, чтобы ухаживать после этого за другой, да и Филипп здесь. И она переключила свое внимание на то, что было сейчас крайне важно. На трибуну взошел Дантон. Если бы Жоржа-Жака Дантона можно было охарактеризовать одним словом, то им без сомнения стал бы «громовержец». Этим он и завоевал себе место в революции. Начинал он, как и многие прочие, никому неизвестным адвокатишкой, причем адвокат из него был средней паршивости, так как ремесло это было ему не по душе, а клиенты побаивались его грубого облика. Это был высокий плотный мужчина с крупной головой, чертами лица, словно вырубленными топором, кожей, побитой оспой, и кулаками, крепости которых позавидовал бы любой разбойник. Голос у него был зычный и низкий, движения — размашистые, а манеры — начисто лишенные деликатности. За это его любили в народе, он казался одним из своих, казался равным. Когда он обрушивался на врага со всей отпущенной ему свирепостью, мало кто заподозрил бы в его словах подвох или скрытый смысл. Его, Марата и Робеспьера называли триумвирами, их совместное правление — триумвиратом.*** И, тем не менее, Дантон был не так прост, как хотел показаться. Главным его отличием от соратников по делу была любовь к деньгам и абсолютная гибкость морали, тем более неожиданная в таком с виду неотесанном мужике. Он довольно быстро сообразил, где можно безнаказанно поживиться и уже в 1792 году располагал довольно крупным состоянием, включавшим в себя недвижимость и деньги в иностранных банках. И, хотя, выбирая между деньгами и властью, он предпочел бы первое, но и перед вторым устоять он не мог, и лучшего исполнителя для своих махинаций Рис не мог найти. Однако, уличить Дантона публично не удастся, значит надо подождать, когда он перейдет к активным действиям и где-то себя выдаст. Мина вся обратилась в слух. — Граждане, — грохотал с трибуны Дантон. — Разве не довольно крови французов пролито за общее дело? И разве мы достигли этим желаемого? Внешние враги душат нашу родину, они многочисленны и не намерены сдаваться. Честолюбец поведет свою армию на смерть, чтобы прославить в веках свою удаль. Патриот же изыщет средства, как сократить число жертв. Истинная доблесть заключается в служении народу, а не в планомерном уничтожении оного. Пусть же народ изберет своих верных, которым передаст бразды правления и с которых в последствие спросит со всей строгостью — что они сделали для блага революции? Для блага Франции? Сен-Жюст мельком взглянул на Максимилиана. Дантон очень кстати завел эту песню, теперь в самый раз намекнуть Робеспьеру, что с его бывшим соседом по Горе все нечисто. Впрочем, Максимилиан и сам, похоже, догадывался, потому, что, настрочив мелким почерком записку председателю, он послал ее по рядам вниз. Дантон закончил свое обращение раньше, чем записка дошла до нужного человека и Максимилиан, опасаясь, что его голос не будет услышан во всеобщем гомоне, выкрикнул с места: — Я требую слова! Все лица обратились к нему. Робеспьер спустился на трибуну, Дантон с непроницаемым лицом посторонился, пропуская его. Максимилиан выждал, пока воцарится тишина. — Мы хотим заменить в нашей стране эгоизм моралью, — начал он. — Честь — честностью! Обычаи — принципами! Приличия — долгом! Тиранию моды — властью разума! Отвращение к нищете — отвращением к пороку! Наглость — гордостью, тщеславие — величием души, любовь к деньгам — стремлением к славе! Низость великих мира сего — величием простого человека! Мы стремились заменить пороки монархии добродетелями республики и горе тому, кто задумает обернуть дело народа вспять. Франция истекает кровью под натиском внешнего врага, но разве внешние враги развращают республику? О, нет! Враги намного страшнее... Внутренние враги республики разделились на фракции. Они шагают под флагами разных цветов и разными дорогами, но к одной цели — дезорганизации народного правления, свержения Конвента, то есть к триумфу тирании. Одна из этих фракций толкала нас к крайности, другая ведет к слабости. Одна хотела подменить свободу — вакханкой! Другая — проституткой! Не возникало ни малейших сомнений по поводу того, на кого намекал Неподкупный. И если вакханка уже оплакала Эбера и забыла, опьяненная вином, то под образом некапризной девы имелся в виду, конечно же, Дантон. И хотя Сен-Жюст не посвящал друга в подробности своего расследования, тот был слишком опытен, чтобы не придать значения внезапному миролюбию бывшего соратника. Впрочем, Максимилиан был не из тех, кто делает резкие движения, поэтому, несмотря на одобрение, с которым была встречена речь Робеспьера, ни назавтра, ни через день после заседания вопрос о Дантоне не поднимался. В течение этих двух дней Сен-Жюст не предпринимал попыток поговорить с Миной. По складу характера он был все же довольно нетерпелив, однако, умел обуздать свой пыл, когда это было необходимо и раз уж он согласился на условие Мины, то готов был подождать когда она примет решение. На третий день он заглянул к Мине на чердак прямо с утра. Увидев его, она внутренне напряглась — естественно, никакого решения она не выдумала, и возвращаться к теме совсем не хотелось. Но Антуан пришел не за этим. — В перерыве загляни в кабинет Робеспьера, — попросил он. — Поговорим о нашем деле. Она послушалась и ровно в полдень шмыгнула в кабинет, занимаемый Максимилианом, который не признавал общего зала, предпочитая работать в уединении. Робеспьер косо глянул на нее, но промолчал, а она забилась в угол, где ее не было так заметно. Кроме хозяина кабинета и нее в помещении находились еще Антуан и Барер. — С Дантоном надо что-то решать, — начал Сен-Жюст. — С ним и его прихвостнями. — Кого ты имеешь в виду конкретно? — невозмутимо спросил Робеспьер. Вместо ответа Сен-Жюст бросил на стол кипу листовок и экземпляров газет. — Это «Старый кордельер», — пояснил он. — Все, что вышло за последние три месяца. Восхваление Англии, критика революционного правительства, реакционные памфлеты — вот что в общих чертах мы найдем в куче этих бумаг. Думаю, нет нужды уточнять, чье перо тут потрудилось. — Демулен весьма плодовитый автор, — поддакнул Барер. — Вот вчерашний номер, — Антуан протянул другу газету. — Прочти, что он пишет! Робеспьер взглянул на номер, первую полосу которого украшала карикатура, изображавшая тщедушного человечка в старорежимном парике с огромным бантом на шее. Изображение сопровождалось колкой статьей. «Некоторые из выступающих на заседаниях Конвента путают трибуну с кафедрой проповедника. В то время, когда страна нуждается в решениях, они ограничиваются морализаторством и поучают нас, как следует жить, словно знают это лучше других…» Тонкие пальцы Максимилиана дрогнули. Демулен не называл имен, но его мишень была слишком уж очевидна. Робеспьер не стал дочитывать и бросил газету на стол. — Камил как ребенок, — произнес он, ничем не выдавая недовольства. — Не может удержаться от неуместных шуток. — Его шутки могут иметь более серьезные последствия, чем ты думаешь, — непреклонно заявил Сен-Жюст. — Удалось установить, что Демулен связан с иностранным шпионажем и является посредником антифранцузского заговора, во главе которого стоит Дантон. Вот послушай, что на них есть. Антуан вкратце выложил Робеспьеру суть дела. Он нарочно напирал на вину Демулена, рассчитывая сломить возможное сопротивление Максимилиана в случае, если тот захочет защитить бывшего соратника. — Если не принять меры, республика погибнет, — добавил он. — Пойдет прахом все, ради чего мы старались и проливали кровь. Неужели революция заслуживает такого бесславного конца? С и без того бледного лица Робеспьера сошли последние остатки краски. — Кто расследовал дело? — спросил он, поправляя тугой галстук. Сен-Жюст открыл было рот, чтобы ответить, но не успел. — Я, — подала голос Мина, до сих пор не привлекавшая к себе внимания. — И мне сначала не хотелось верить в причастность Демулена к этому делу, но факты неумолимы. Максимилиан нахмурил светлые брови. — В каждой бочке затычка, — скривился он так, словно у него внезапно разболелись все зубы разом. — Когда ты только уже посадишь ее дома, чтобы она занималась рукоделием и не лезла в мужские дела? — обратился он к Бареру. — Извини? — приветливо улыбнулся Бертран. — Я не расслышал, что ты сказал. — Я спросил когда наконец будет свадьба? — повторил Робеспьер. — Сен-Жюст говорил, что вы собираетесь пожениться. Барер и Мина хором глянули на Антуана. — Я же просил — никому! — с укором прошипел Барер Антуану. Сен-Жюст прикусил губу, искоса глянув на Мину, которая сверлила его взглядом с силой нефтяного бура. — Конечно, ты прав, — после секундного замешательства ответил Бертран. — За всеми этими хлопотами и не замечаешь, как откладываешь то, что действительно важно. Нам нужно всерьез заняться приготовлениями, ты согласна, милая? Он обращался к Мине, краем глаза наблюдая за Робеспьером, который в свою очередь испытующе глядел на Бертрана поверх очков, не замечая при этом, как замер Сен-Жюст, стоявший у него за спиной. Мина послушно улыбнулась и потупила глаза словно смущаясь. На самом же деле ей просто надо было как-то скрыть свое бешенство.