Дожить до термидора

Слов у нее не было. Цензурных, во всяком случае. «What the fuck?» - вертелось в голове. И Сен-Жюст правильно сделал, что не полез по горячим следам, потому, что огреб бы по полной программе. Это что сейчас было? Нет, не так — если Сен-Жюст пустил сплетню о ее с Барером свадьбе, то что это было несколько дней назад, когда он сам просил ее руки и почему об этом не в курсе Робеспьер? Кто-нибудь ей объяснит, какого хряка тут творится? Наверняка у Антуана сработал инстинкт самосохранения, потому, что не появился он на чердаке ни час, ни два спустя, но ситуация только усугубилась. То есть он не просто творит безобразия, так ему еще и плевать, что по этому поводу думает сама Мина, а это уже обидно. А ты что хотела, дурочка? — сказала она сама себе — Ты кто такая и как тебя звать, чтоб его величество тебе что-то объясняло? В своем раздражении она была не совсем объективна, но успокоить и вразумить ее было некому, поэтому весь остаток дня все валилось из рук. Наконец она собрала отработанные дела и понесла в главный архив сводку. Закончив, она направилась было к выходу, собираясь отчалить домой, но задержалась. Сен-Жюст, конечно, скотина. Но Барер тоже хорош! Какого черта он вообще принялся поддакивать? Не рассчитывает же он таким образом вернуть Мину? Или он тоже в курсе дела? Или они с Сен-Жюстом договорились, ну, там пари заключили или еще что? С них станется! Она заглянула в кабинет Бертрана. Хозяин был еще там и поднял голову от бумаг на звук открывающейся двери. — А, невестушка! — сделал он приглашающий жест. — Входи. Мина плотно закрыла за собой дверь. — Пришла обсудить список гостей? — Бертран, — начала она, — что происходит? — Да я понятия не имею, — пожал тот плечами. Мина недоуменно поглядела она на него. — Ты же не всерьез насчет свадьбы? — Разумеется, нет, — ответил Барер. — Ты отказала мне дважды. Ничего не имею против извращений, когда они приносят радость обоим, но тут разочарую — мне не нравится быть отвергнутым. — А зачем тогда?.. Барер, прищурившись, глянул на Мину. — Если бы ты поменьше пялилась на Сен-Жюста и взглянула на Робеспьера, ты заметила бы, что его это крайне заинтересовало, а это неспроста. И для тебя это нехороший знак. Максимилиан весьма коварен, он может тебе как-нибудь навредить. — И что? — по-прежнему недоумевала она. — Ты-то тут при чем? — Я ведь обещал, что всегда буду тебе другом, — напомнил Бертран. На это Мина не нашлась, что ответить. Она в замешательстве глядела на несостоявшегося кавалера. — Садись, — мягко пригласил тот. Мина села на стул по другую сторону рабочего стола. — Я-то голову ломал, куда ты подевалась, — пожурил он ее. — Могла и предупредить. — Это как-то стремительно вышло, — сказала она в свое оправдание. — Все действительно так плохо? — спросил Бертран. — Да, — вздохнула она. — Этот Рис наверное в голос ржет над нами. — Значит, пока мы не вышли на Риса, Дантона трогать нельзя, — рассуждал Барер. — Теперь понятно, почему Сен-Жюст так напирал на Демулена. Он надеется, что боязнь повредить другу сдержит Робеспьера. — Робеспьер, Робеспьер! — пробурчала Мина. — Как с ума все посходили, честное слово. Словно у него больше прав в республике, чем у каждого из нас. — Прав может быть и не больше, — осторожно заметил Барер. — А вот возможностей — не в пример. Я говорил тебе, что Максимилиан — талантливый манипулятор. Он хитер, скрытен, осторожен. А кроме того в последнее время окружает себя подозрительными личностями типа Сийеса. Кругом шептуны, доносчики! Не нравится мне это. Нравиться это не могло по определению никому, поэтому Мина даже не стала комментировать. — Ты знаешь этого Сийеса? — спросила она. — Шапочно, а что? — О тебе говорят, что в хитроумии ты не знаешь равных, — Мина подалась вперед. — Раз кругом шептуны и Сийес имеет влияние на Робеспьера, так, может, ненароком нашепчешь ему то, что нужно? Барер усмехнулся. — Даже не пытайся подлизываться, это сразу заметно, — сказал он. И все же ему польстили слова Мины. Несмотря на весь свой ум и хитрость, он не мог устоять перед похвалой, тем более, когда она была справедлива. — Ладно, — пообещал он. — Я обдумаю твое предложение. А ты пока иди домой и выспись. Если, конечно, ты не собралась вконец загнать себя. Мина послушно поднялась. — Наверное, зря я тебе отказала, — негромко сказала она. — Что значит «наверное»? — театрально возмутился Барер. — Нахалка! Она улыбнулась и на душе у нее как-то потеплело. Выйдя из здания, она почувствовала, что идти домой ей совсем не хочется. Что там? Убогая комнатушка, узкая постель с тощей подушкой. Из компании одни соседи, которые, как и положено настоящим французам, не умеют скандалить тихо. И хотя, учитывая вводные данные, ей грех жаловаться, все же она невольно подумала, что ведь могло бы быть иначе. Она могла бы сейчас разгуливать по аллеям Эверсет Лодж, изредка забредая к самой кромке моря, вглядываясь в туман, силясь разглядеть в нем очертания маяка на побережье Ирландии, который можно было увидеть в ясную погоду. Она могла бы заправлять балами в Лондоне, разбивая вдребезги сердца поклонников — сестра могущественного канцлера и баснословная богачка. Она могла бы прожигать жизнь в Вене, разрываясь между ослепительным Разумовским и восторженным Кобенцлем, гуляя от обоих с бравым Аренсбергом, проворачивая аферы государственного масштаба под чутким руководством коварного Кауница. Впрочем, она могла бы обойтись и без адреналина и размаха, приняв предложение Барера. В его доме всегда было чисто, тепло и сытно. А что нет бешеной любви, так ведь тысячелетиями пары знакомились на собственных свадьбах и ничего, не вымер род людской. Зато она бы твердо знала, что Барер позаботится и о ней и о потомстве, не говоря уж о том, что он единственный всерьез предложил ей замужество. Дважды. Сен-Жюст не в счет. Тут что-то не так! Она представления не имела, что, но чувствовала подвох, и происшествие в кабинете Робеспьера только укрепило ее в этом подозрении. Он как минимум что-то не договаривает, и, похоже, считает это нормальным. Что греха таить — ей бы очень хотелось верить в то, что наконец загорелась лампочка в голове Антуана и он понял, что без Мины ему на свете не житье и на этой почве он сделал ей предложение, не к ночи будь помянуто. И будь она помладше, она наверняка бы так и решила, но жизненный опыт давно научил ее, что розовые очки бьются стеклами вовнутрь. Сен-Жюст никогда и ничего не делает просто так. Да, при воспоминании о его поцелуях у нее до сих пор все сжималось внутри и сладко ныло и она совершенно уверена, что была ему небезразлична. Разум-разумом, а тело не солжет, выдаст биением сердца, дрожью в пальцах, запальчивым шепотом, рваным вздохом… И все же он оттолкнул ее от себя, а это неспроста. Она ни минуты не сомневалась, что есть причина как для их резкого разрыва, так и для не менее внезапного предложения замуж. А она ее не знает! А ей не нравится не знать! Пока она бродила по улицам, начало темнеть. Вздохнув, она направилась-таки восвояси, привычно открыла парадную дверь, которую никто и не думал запирать, наощупь поднялась к себе на этаж и чуть не вскрикнула от неожиданности — в темноте перед ней поднялась со ступеней высокая фигура. Это был Антуан. — И зачем так пугать? — проворчала она, справляясь с оторопью. — Извини, — ответил тот. — Я не умею светиться во тьме. — Да и делать тебе здесь нечего, — неприветливо добавила Мина, стараясь в темноте попасть в замочную скважину. Когда ей это наконец удалось, она с силой дернула дверь, но та не поддавалась. — Давай помогу, — сказал Антуан, берясь за дверную ручку. Он приподнял створку двери и потянул. Дверь с сильным щелчком открылась. — Я говорил тебе, что ее нужно починить? — заметил он. — Да черт с ней, — махнула рукой Мина, входя в комнату. — Войти хоть можно? — спросил Сен-Жюст. — А нужно? — она решительно не собиралась быть приветливой, но тот похоже и не рассчитывал на теплый прием, поэтому придираться не стал и осторожно прикрыл дверь, чтобы та окончательно не вылетела из пазов. Мина отыскала свечу и зажгла ее, делая вид, что не замечает своего гостя. — Злишься? — спросил он. — Да, — ответила Мина. — Тебя это удивляет? — Нет, — сказал Антуан. — И я хотел тебе все объяснить. Он набрал в грудь воздуха. — Я действительно сказал Максимилиану, что вы с Барером поженитесь, но это было уже давно, когда вы еще жили вместе. Робеспьер весьма щепетилен в вопросах морали и мне показалось, что это его успокоит. — Половина Парижа живет как придется, — возразила Мина. — Какое ему дело до меня? — Ты знаешь, как он недоверчив, — пожал плечами Антуан. — А ты весьма ценный работник, было бы жаль потерять такие кадры только из-за того, что в твоем личном статусе не все идеально. — В моем личном статусе все с самого начала неидеально, — возмутилась Мина. — Но мерси за высокую оценку моих рабочих качеств. — Я их действительно высоко ценю. — Спасибо что напомнил, в чем моя основная ценность! — Мина, давай не будем ругаться, — попросил Антуан, решивший во что бы то ни стало сохранять невозмутимость. — Давай, — с воодушевлением согласилась она. — Кто начнет? — Тогда не передергивай. Я вовсе не это имел в виду. — А ты попробуй хоть раз сделать так, чтобы я не чувствовала себя предметом, которым пользуются. Ты зовешь меня когда тебе нужно, а когда не нужно — вышвыриваешь как блохастого котенка. — Это неправда! — Неужели? — развела руками Мина. — Я предложил тебе стать моей женой. — Вот я дрянь! — съехидничала она. — Не оценила. — И до сих пор жду твоего ответа, — он игнорировал ее иронию. Мина со вздохом плюхнулась на стул. — Так ты выйдешь за меня? Она прикрыла глаза. — Нет, — наконец сказала она. Брови Антуана слегка вскинулись, но в целом нельзя сказать, чтобы он выглядел удивленным. — Почему? — спокойно поинтересовался он. — Потому, что я не знаю, зачем тебе это нужно, — выдохнула Мина. — Ты ведь ни словом не обмолвился о чувствах. Стоило тебе сказать, мол, люблю безумно, глядишь, мое глупое женское сердце поверило бы, но ты молчишь, а значит это не по любви. А что же тогда? Антуан присел перед ней на корточки, бережно взяв ее руку в свои. — Мина, — нежно сказал он. — Неужели это только из-за того, что я не сказал «то самое» слово? — Нет конечно, — она высвободила руку. — Но если я выйду за тебя, ты посадишь меня дома с рукоделием, а я ведь ценный кадр и вот тут у меня не срастается. — Если ты из-за этого, то не переживай, ты сможешь заниматься делом. В рамках безопасного, конечно. — А кто будет устанавливать эти рамки? — упрямо мотнула головой Мина. — Ты знаешь мой характер, твоих рамок я не потерплю, буду нарушать, а ты — гневаться. Каждый из нас будет по-своему прав, но что это за жизнь? — По-моему ты слишком драматизируешь. — Да? — недоверчиво отозвалась она. — Напомни мне, когда мы смогли договориться мирно и без драм? Это не союз, а хроническое противостояние. Каждый делает, как считает нужным, а другая сторона смиряется с тем, что вышло. — Может быть это оттого, что нас обоих так устраивает? — предположил Антуан. — Редкостная гармония! — фыркнула Мина. Сен-Жюст выпрямился, поднимая ее со стула. Сопротивления он ожидал, но, во-первых, с трудом смирялся с отказами вообще, а, во-вторых, сейчас это рушило его планы, поэтому он решил настоять на своем самым действенным способом из всех известных — горячим поцелуем. И по-хорошему тут бы Мине и сдаться на милость победителя, но куда там — она решила проявить твердость и характер, и не позволила, отвернулась так, что губы Антуана ткнулись куда-то в щеку. Упрямство Мины всегда выводило его из равновесия и заставляло делать то, о чем потом приходилось жалеть. Вот и сейчас он ухватил ее за подбородок, желая подчинить своей воле и поворачивая ее голову к себе, однако она грубо отбросила его руку. Брови Антуана сошлись на переносице. — Так и будешь упрямиться? — раздраженно спросил он. — А ты так и будешь нечисто играть? — В каком смысле? — В прямом, — она посмотрела на него сердито. — Думаешь: «Сейчас я ее поцелую и она вся растает — верти как хочешь»? Не на ту напал! — Не пожалей только потом! Ноздри Мины свирепо раздулись. Вот этого вообще лучше было ему не произносить! Ровно также, как Антуана бесила ее настырность, ее доводило до белого каления его непомерное самомнение. — Неслыханная наглость! — задохнулась она от негодования. — А ну-ка вон отсюда! Катись к своей Анриетте, та будет как собачка читать желания в глазах господина и слова в жизни не скажет наперекор. Вот такая тебе в самый раз. И Максимилиан будет доволен, это самое главное. Ты же без его благословения никак. — Оскорблять необязательно, — заметил он. — Это я заранее расстроена и локти себе кусаю, — глаза ее полыхали от гнева. — Не забудь на свадьбу позвать, чтобы я вполне ощутила, что потеряла. Челюсти Антуана сжались до скрипа. — Ну как скажешь, — холодно сказал он, убирая руки. На улицу он вышел мысленно чертыхаясь. Вот как ей это удается с полоборота вывести его из себя? И какого черта он сам вечно на это ведется? Он, Сен-Жюст, хладнокровие которого давно уже стало притчей во языцех, теряет самообладание в ситуациях, когда это просто неприлично. Однако он довольно быстро взял себя в руки, сосредоточившись на главном — она ему отказала. Отказала! Ему! Ну, погоди, мерзавка, — подумал он. — Еще посмотрим, кто кого! И он уверенным шагом направился к Дюпле. Он застал семейство в полном сборе. Более того, и Максимилиан был дома, что в последнее время случалось нечасто. Судя по более бледному, чем обычно, лицу, он был немного нездоров, поэтому все домашние старались не беспокоить его и разговаривали негромко. И все же появление гостя оказалось весьма кстати, так как уравновесило баланс в гостиной. В самом деле, Элиза ворковала, ластясь к Филиппу, Элеонора время от времени поднималась, чтобы принести Максимилиану чай или поправить плед, за что была неизменно вознаграждаема слабой улыбкой на его бледных губах. Родители Дюпле хоть и не обращали друг на друга особого внимания, но все же представляли пару, и только Анриетта была одна. Увидев гостя, она слегка покраснела от волнения и зарделась еще больше, когда тот поприветствовал ее отдельно. По природе она была девушкой не слишком открытой, поэтому не позволяла себе кокетства. Надо признать, оно ей было даже не к лицу. Милое ребячество несказанно шло шаловливым чертам Элизы, Анриетта же являлась воплощением грядущего стиля ампир с его строгостью и античной грацией. Она ни в коем случае не стремилась захватить лидерство и охотно уступила золовке ведущую в беседе роль. — Как мило с твоей стороны, что ты заглянул, Флорель, — говорила Элиза. — Хотя на месте Анриетты я бы даже не взглянула на тебя после того, как ты повел себя как обманщик. — Полно, Элиза, — покачал головой Сен-Жюст. — Угроза должна быть выполнимой. — А это еще что значит? — Только то, что этим бы ты обокрала самое себя, — лукаво улыбнулся он. Элизабет капризно надула губки. — Как есть мошенник! — резюмировала она. — Как мы накажем его, Анриетта? — Раз по его вине мы лишились развлечения, думаю, будет справедливо заставить его восполнить эту утрату, — отозвалась та. — Да, действительно, — поддержал Филипп. — Ты еще ни разу не демонстрировал свои дарования, но ты так уверенно держишься на трибуне, что наверняка блестяще справишься с декламацией. Прочти нам что-нибудь. — Этим вы его накажете с трудом, — усмехнулся Робеспьер. — Ведь Флорель знает наизусть почти всего Мольера. — Быть не может! — всплеснула руками Элиза, глядя на золовку. — Боюсь, теперь нам просто придется потребовать доказательств, — улыбнулась Анриетта. Сен-Жюст слегка откашлялся и начал: Любовь, влекущая наш дух к красотам вечным. Не гасит в нас любви к красотам быстротечным; Легко умилены и очи и сердца Пред совершенными созданьями творца: Ведь то его лучи сияют в вам подобных. Но в вас он сочетал всю прелесть чар беззлобных ; Он вашему лицу дал яркость красоты, Смущающую взор, влекущую мечты, И я не в силах зреть ваш облик совершенный, Не восхищаясь в нем зиждителем вселенной, И пламенной любви не повторять слова Пред самым редкостным подобьем божества. Сперва боялся я, что этот пламень томный -- Быть может, духа тьмы подарок вероломный, И даже вас бежать я замышлял в тиши, Дабы не жертвовать спасением души; Но понял, наконец, о сладостное диво, Что в этой страсти нет греховного порыва, Что целомудрия не осквернит она, И сердце с той поры вам посвятил сполна. Максимилиан тонко улыбнулся, прикрывая губы. — Что это? — поинтересовалась Элиза. — Ты обвинила меня в обмане, — шутя приподнял брови Антуан. — Какой же текст подойдет мне больше, чем монолог Тартюфа? — Вот так поворот, — рассмеялся Филипп, а Антуан продолжал: Я очень дерзостен, сударыня, я знаю, Когда я говорю, что сердце вам вручаю, Но мне надеждою лишь ваша доброта: Убогих сил моих мне явственна тщета; Вы для меня -— покой, отрада, упованье, Вы можете мне дать блаженство и страданье, И всю мою судьбу решает ваш ответ: Я счастлив, если "да", несчастлив, если "нет". Произнося эти строки, он не отрываясь смотрел на Анриетту, которая в свою очередь лишь украдкой из под ресниц бросала взгляды на чтеца. Читал он с чувством, не боясь сбиться или забыть строку. В годы молодости он мечтал о карьере поэта и, дабы постичь все тонкости стихосложения, он запоем читал все, что хоть слегка рифмовалось. Мольер ему особенно полюбился изяществом слога и богатством языка и сам того не замечая, Антуан действительно вызубрил наизусть почти все известные произведения Жана-Батиста. Пусть речи о любви в моих устах невместны; Но я ж, сударыня, не ангел бестелесный, И если слов моих преступен страстный жар, То это -— действие прелестных ваших чар. Едва их дивный блеск узрел мой взор несчастный, Моей владычицей вы стали полновластной; Божественных очей неизреченный свет Сломил мной на себя наложенный обет; Он пересилил все -— посты, молитвы, слезы -- И к вашим прелестям мои направил грезы. Мой вздох, мой томный взгляд твердил уже не раз То, что я голосом вам изъяснил сейчас. Ах, если в вас найдут хоть каплю состраданья Смиренного раба душевные терзанья И ваши милости его вознаградят, Склонив к ничтожеству великодушный взгляд,-- Я буду к вам всю жизнь, о нежное виденье, Невыразимое питать благоговенье. Со мною ваша честь вполне ограждена, И ни малейших жертв не требует она. Щеки Анриетты вспыхнули румянцем смущения, однако на губах ее играла еле заметная счастливая улыбка. Элиза и Филипп заговорщически переглянулись. — А не откупорить ли нам бутылочку вина? — предложил Максимилиан, обращаясь к отцу семейства. — Кажется, у нас еще осталось что-то, не правда ли, милейший Морис? Конечно, Сен-Жюст понимал, что значат все эти перемигивания. Любовный монолог, откровенные взгляды — нельзя было расценить все это иначе, чем признание в нежных чувствах. О том, что он поступает нечестно по отношению к Анриетте, он старался не думать. Это был монолог Тартюфа, а ведь глупо ждать правдивых слов от обманщика. И он всегда сможет повернуть дело так, чтобы выставить все шуткой. И вообще это не по его вине. В конце концов Мина сама велела ему убираться к Анриетте. Он всего лишь исполнил ее волю, вот и пусть теперь мучается, может хоть это ее научит держать язык за зубами. Улыбаясь друзьям, он мысленно возвращался снова и снова к разговору с Миной, тем самым все больше накручивая себя, приходя к выводу, что, собственно, такого наказания Мина заслужила. «А что, нельзя было сказать, что любишь?» — спросил вдруг внутренний голос. «А что, без слов не понятно?» — огрызнулся на себя же Антуан. Оценивать себя объективно всегда тяжело, поэтому неудивительно, что Сен-Жюст в этом вопросе оказался не совсем критичен, потому, что, во-первых, без слов действительно не понятно, а, во-вторых, он сам предпочитал знать, а не догадываться. Но не признаваться же самому себе, что он избегает разговоров о чувствах по одной простой причине — он боится. Легко и непринужденно выговаривавший слово «люблю», искренне ли, из расчёта ли, Сен-Жюст совершенно не умел добавлять к этому глаголу частицу «не»! «И что ты будешь делать, когда разлюбишь ее?» — спрашивал он сам себя. — «Будешь бегать от нее, как бегал от Терезы?» При воспоминании об этом его воротило от самого себя. Конечно, наверное это неправильно, задумываться о конце чувства в самом его начале, но ничего уж тут не поделаешь, такова была природа Антуана, требовавшая все учесть, все просчитать… И себя он знал прекрасно, а обманывать Мину не хотелось. Ему казалось, что не обещать будет по крайней мере честно. И все же на нее он был порядком зол, а когда он злился, то, как ни досадно, — был способен на гадости. В чем провинилась Анриетта? В том, что пришлась кстати? Он же понимал, что теперь она будет тешить себя надеждой, да и не только она. Однако, уязвленное самолюбие настолько застелило ему глаза, что боль разбитых иллюзий юной девушки совершенно не тронула его сердце. Ничего, — подумал он. — Влюбляться полезно! Закаляет характер! И в этом ему сложно было противоречить. Мина же после ухода Антуана обессиленно рухнула на постель. Теперь-то она была совершенно уверена — их с Сен-Жюстом отношения строили таджики! Хотя какие к черту отношения? Нет у них никаких отношений. И раньше не было, а теперь однозначно конец. И как ни печально это звучало, но было в этой мысли нечто успокаивающее. Слишком много осложнений возникало в процессе их недоделанного романа, и Мина почувствовала, что устала от них. Если бы можно было, она бы, наверное, собрала сейчас же все свои пожитки и уехала куда-нибудь подальше от Парижа. Но уехать значит бросить дело де Батца. Кто им будет заниматься? Антуан? У него своих забот невпроворот, а он все-таки обычный человек, хоть и редкостная свинота. А тем временем Рис будет весело творить что ему вздумается. Нет уж, не бывать этому! Сен-Жюст упрекал ее в упрямстве, и он совершенно прав. Она не умеет отступать!