Дожить до термидора

Да и некуда было отступать-то! То ли пришло время, то ли задвигались колесики механизма, движимого иностранным авантюристом, но листки «Старого Кордельера» запестрели сатирой с новой силой. Демулен всегда был остер на язык, однако все, что вышло из под его пера за последнее время, не шло ни в какое сравнение с тем, что началось. — Вот, посмотри, — протянул Мине газету Барер. — Что ты об этом думаешь? Мина пробежала глазами текст. Демулен разносил в пух и прах правительство, нежизнеспособные реформы, несвоевременные меры, неоправданные ожидания. «Франции нужна твердая рука!» — писал он. — «И единое руководство!» — Что на это скажешь? — пожала плечами Мина. — Только то, что трындеть — не мешки ворочать! — И это все, что тебе пришло в голову? — недовольно взял газету обратно Барер. — Сильная рука, единое правление… Это называется диктатура. — Это давно ни для кого не тайна, — равнодушно ответила Мина. — Только что нынешнее правительство делает для того, чтобы ее предотвратить? Бертран прищурился. — Ты точно не заболела? — спросил он. — Обычно ты как-то больше интереса проявляешь к происходящему. — Здоровье мое раньше времени не оплакивай, — пожала плечами она. — Осточертело мне все просто. Брови Барера поползли вверх. — Что бы я ни делала, это ни к чему не ведет, — пояснила Мина. — Словно я упираюсь в невидимую стену, которую возводят именно в тот момент, когда до цели рукой подать. — Ну, — склонил голову Бертран. — Может быть, ты просто выбрала не тех союзников? — Я как-то наивно полагала, что мы все в одной лодке. — Однако, одной и той же цели можно добиться разными средствами. Вопрос в том, готов ли ты замарать свои белые перчатки. — Не пойму я куда ты клонишь, — с подозрением глянула на него Мина. — Кого ты ставишь в курс дела, прежде, чем что-то предпринять? — Ты и сам знаешь. — Знаю! — подтвердил Барер. — А кому ты докладываешь о ходе дела? — Можно без загадок? — Мина теряла терпение. — Можно, — согласился Бертран. — Просто подумай — ты раз за разом делаешь одно и то же, но почему-то ждешь разного результата. — Уж не хочешь ли ты сказать, что это Сен-Жюст препятствует расследованию? — Нет, конечно! — воскликнул Барер. — У него есть недостатки, но обвинять Сен-Жюста в измене — это верх абсурда. Лучше давай вспомним, кому он передает сведения, которые получает от тебя? — Робеспьеру, — чуть слышно проговорила Мина. — Вот! — многозначительно произнес Бертран. — И не говори мне, что эта мысль не приходила тебе в голову. Мысль конечно же приходила в голову и не раз, однако Мина отметала ее как ни с чем не сообразную. Оказывается, не такая уж дикая была идея, раз и Барер, человек здравомыслящий и не склонный выносить предвзятые суждения, подумал о том же. — В следующий раз попробуй не говорить Сен-Жюсту о том, что собираешься делать, — предложил Барер. — Увидишь, будет это иметь значение или нет. — Хорошо, когда ни перед кем не надо отчитываться, да только не в том я чине, — напомнила Мина. — Ну, если дело только за прикрытием, то, думаю, я справлюсь не хуже, — усмехнулся он. Мина, глядя на него, тоже улыбнулась. — В прошлой жизни ты был Одиссеем*, — сказала она. — Тоже, говорят, жучара был — дай бог! — Ты давеча взывала к моей хитрости, почему же теперь тебя это удивляет? — польщенно мурлыкнул он. — Идеи какие-то есть? — Есть, — ответила Мина. — Демулен активизировался не просто так. Процесс пошел, а значит за Дантоном надо следить, чтобы выйти на де Батца. К дому надо приставить шпионов. — Что если ты этим и займешься? — спросил Барер. — Не в одиночку, конечно, но в конце концов тебе проще всех будет опознать барона. — Вадье меня ни за что не отпустит, — покачала головой она. — Он уже в прошлый раз грозился уволить. — Ну, это я беру на себя, — успокоил ее тот. — Идем! Услышав о новой отлучке на неопределенный срок, Вадье предсказуемо оказался против. — Слышь, Ришбур, ты или работай или не держи место, — сказал он. — Незаменимых у нас нет. — Не горячись, коллега, — лениво растягивая слова вступил в разговор Барер. — Мальчик старается для народного дела. — Его дело — архив разобрать, — возразил старик. — А не шастать неизвестно где, невесть чем занимаясь. Бертран улыбнулся и что-то сказал тому на наречии, которого Мина не понимала. Очевидно, это был гасконский диалект, потому, что Вадье вытаращился на него с изумлением. — Ладно Сен-Жюст, но ты то! — сказал он на нормальном языке. — Вот и договорились, — обрадовался Барер. — Что ты ему сказал? — зашипела Мина, когда они покинули отделение архива. — Что тебе трудно сопротивляться, когда ты проявляешь настойчивость, — ухмыльнулся Барер. — Между прочим, это правда. — И что он теперь обо мне подумает? — ахнула она. — Тебе не все равно? — пожал плечами Бертран. — Это мне надо за голову хвататься, как бы не подумал чего. Ладно, не отвлекайся. Принимайся за дело, я тебе пошлю надежных людей. Если что — посылай записки. Я буду держать тебя в курсе происходящего в Комитете. И Мина села в засаду. Она выбрала пункт наблюдения непосредственно напротив парадного входа, но был еще задний, его тоже нельзя было упускать из виду. Народу к трибуну захаживало много, по натуре Дантон был человеком весьма общительным. Приходилось постоянно держать ушки на макушке, чтобы не пропустить ничего важного. Домой она заявлялась только переодеться и поспать пару часов. Туда же приходил Барер сообщить ей новости. — Робеспьер высказался против ареста Дантона, — рассказывал он. — Это хорошо. Они на днях встретились в гостях у депутата Паша. Дантон вел себя более, чем дружелюбно, вспоминал былое единство. Они даже расцеловались в знак примирения. Будем надеяться, что Максимилиан искренен. — Наивность тебе не к лицу, — не поверила Мина. — Пытаюсь надеяться на лучшее, — отмел критику Барер. — У тебя есть что? У нее ничего не было. Один день сменялся другим, а наблюдение ничего не давало. Мина на всякий случай таскалась вслед за Дантоном, куда бы он ни направлялся, справедливо полагая, что Рис может назначить встречу и на нейтральной территории, но успехом похвастаться не могла. И все же ее усилия оказались не напрасны — взамен де Батца она наблюдала весьма впечатляющую и продуманную схему того, что впоследствии назовут лоббированием. Жорж Дантон сходился с людьми, которые либо уже занимали значимые посты, либо так или иначе влияли на внутренние дела в стране. Министерство финансов, представители Торговой Палаты, видные чины в военной сфере… Она, стараясь оставаться незамеченной, слушала речи Дантона в Клубе Якобинцев. Довольно крови, взывал он с трибуны. Он призывал к миру, но к какому! К капитулянтскому миру с оплотом роялизма. К прекращению революционного террора, к ликвидации экономических санкций, без которых борьба с контрреволюцией была невозможна. — С ними нужно кончать, — сказал Бийо-Варенн, когда злые и уставшие, децимвиры сидели в зале для заседаний Комитета. Уже давно была ночь, каждый делал вид, что чем-то занят, но на самом деле никому не хотелось заговорить первому. Робеспьер нервно отбросил перо. — Будь ваша воля, вы обезглавили бы всех, — тихо сказал он. — Но не будем забывать, с кем мы имеем дело. — С крысами, — приподнялся на руках Колло д'Эрбуа, активист от парижских секций. — Не ты ли говорил о необходимости устранения фракций? Или их головы или наши. — Полегче, — угрожающе прорычал Карно, возглавлявший военную секцию. — Захотелось повторить Лион?** Ленде встал и молча вышел. — А ты что думаешь, Сен-Жюст? — обратился Бийо к молодому коллеге. — Думаю, что мы все слишком устали, — уклончиво ответил тот. — Сейчас не стоит обсуждать такие серьезные вещи. Он мельком взглянул на побледневшего Робеспьера. От волнения у того дрожали руки. — Выпей воды, Максимилиан, — сказал Барер, подавая ему стакан. Робеспьер, впрочем, взял себя в руки довольно быстро. Он выступил на ближайшем заседании Клуба Якобинцев. — Если завтра же или уже сегодня не погибнет последняя клика, наши войска будут разбиты, ваши жены и дети умрут, республика распадется на части, а Париж будет удушен голодом. Все вы падете под ударами интервентов, грядущие же поколения будут страдать под гнетом тирании. Но я заявляю, что Конвент твердо решил спасти народ и уничтожить тех, кто представляет собой угрозу для свободы! После этих слов все ждали, что Максимилиан назовет имена Дантона, Демулена, Тальена. Но в ту же ночь под стражу взяли… Эро де Сешеля. Конвент недоуменно загудел. Почему Эро? Формально члена фракции умеренных де Сешеля можно было арестовать еще вместе с эбертистами, так как его симпатии к ультра-левым ни для кого не являлись тайной. Кроме того его уже перед этим уличили в связях с эмигрантами и предъявили обвинение по подозрению в шпионаже, которое временно не получило развития. И все же Эро де Сешель был не настолько влиятелен, чтобы его арест был важен. Тогда зачем? Недоумевала и Мина. Эро она помнила по своему дебюту в публичном доме, поэтому сочувствия к нему не нашлось ни капли, и все же его арест казался совершенно нелогичным. И как на этот ход отреагирует Дантон? Погруженная в раздумья, она машинально толкнула дверь своей комнаты, которая последнюю неделю стояла незапертой — хозяин обещал починить, но, вынув старый замок, начисто забыл вставить новый. Благо у нее действительно нечем было поживиться! Она привычно нащупала огарок и спички***, зажгла свет… И чуть не выронила свечу! На кровати сидел Антуан. — Меня с тебя кондратий трахнет, — простонала Мина. — Мне это понимать так, что ты не рада визиту? — уточнил Сен-Жюст. — Тебе это понимать — «какого дьявола ты здесь забыл?», — подтвердила она. — Да еще сидишь в темноте. — Я не знаю, где ты держишь свечи, — не смутился Сен-Жюст. — А если бы и знал, то не стал бы зажигать. Неизвестно, сколько пришлось бы ждать. Где ты была? — Не твое дело, — невежливо бросила Мина. — Я в курсе, что ты грубиянка, — невозмутимо ответил Антуан. — И все же я бы хотел знать, куда ты пропала. — Никуда я не пропала. На службе была. — Вадье сказал, что тебя уже несколько дней там не было. — Ну значит мне нездоровилось, — пожала плечами Мина. — Лежала дома, хворала. — Здесь тебя тоже не было, — крылья его прямого носа раздулись. — Попробуй убедительней соврать. — Я перед тобой отчитываться не обязана, — огрызнулась Мина. — С кровати слез! Кровать скрипнула под тяжестью мужского тела. Антуан поднялся. — Что-то случилось? — спросил он. — Много чего, — с деланым безразличием ответила Мина. — Например, Тальена назначили председателем Конвента. А Лежандр стал во главе Клуба Якобинцев. Оба — люди Дантона! Жаль, что я не узнала об этом от тебя, но что за нужда, когда об этом из каждого утюга слыхать! — Ты узнала бы обо всем быстрее, чем я поднимусь на один этаж, — возразил Антуан. — И держу пари, ты была занята другим — выслеживала Риса. Я прав? Сен-Жюст был прав как слово божье, но, следуя совету Барера, она попробовала не вскрывать карты на этот раз. — Нет, — ответила она, устало заваливаясь на освобожденное койкоместо. — Меня никто не санкционировал. Я хоть и в каждой бочке затычка по выражению твоего ненаглядного Максимилиана, но всему есть предел. И моей инициативе тоже, особенно когда ее никто не ценит. Антуан закатил глаза. — Опять двадцать пять, — сказал он. — Сколько можно обращать внимание на колкости Робеспьера? — У него, знаешь ли, весьма специфичное чувство юмора, — невесело хмыкнула Мина. — Не поймешь, то ли смеяться, то ли место на кладбище занимать. — Ты просто не знаешь Максимилиана. Знала бы получше — понимала бы ход его мыслей. — Да я вообще понимаю на удивление мало, — заметила она. — Даже подозрительно как-то. — О чем ты? — удивился Сен-Жюст. Мина как-то странно, устало глянула на него. — Ты не поймешь. Действительно, как объяснить то, чему сама она не могла найти разумного толкования? Сначала она полагала, что просто переутомилась. Режим, в котором приходилось действовать с одной стороны был весьма неспешным по меркам ее времени, с другой, ввиду ограниченности средств реализации любого вопроса — сильно энергозатратным. Ну а как! Телефона нет, интернета нет, что написано пером — не вырубишь топором, а средства передвижения из расчета одна лошадиная сила на рыло, а кто будет сильно жаловаться, тот пешком пойдет… Иными словами для того, чтобы решить какую-то проблему, приходилось приложить массу усилий и делать это нужно было как в бородатом анекдоте — медленно и печально. Но мало-помалу в ее душу начало закрадываться сомнение — а усталость ли это? И хотя ей было неприятно признавать это, но чем дальше, тем чаще в мозгу возникал вопрос —зачем она здесь? Чтобы закрутить роман с героем своих грез? Так она ему вроде как отказала. Для того, чтобы повлиять на ход исторических событий? Но она хорошо помнила как вышло с Маратом, и не забыла, что старалась тогда изо всех сил, а ни к чему хорошему это не привело. Воспоминание о Друге Народа вывело ее на новый виток размышлений. Раз ее влияние на историю до сих пор было ничтожно, то ничего не поменяется и впредь. А значит событий 9 термидора**** избежать не выйдет! Почему-то раньше эта мысль не посещала ее, возможно, срабатывал защитный механизм, который старался не позволить ей раскиснуть. Потому, что думай она об этом постоянно, свихнулась бы неминуемо. От мысли о неотвратимости развязки ей стало так тошно, что и сказать нельзя, и она даже представить себе не могла, чего бы ни сделала, чтобы изменить то, что готовится произойти, но предыдущий опыт бескомпромисно снимал с нее розовые очки. И тут она возвращалась к исходному пункту — так зачем же она здесь, раз не в ее силах хоть что-то поправить? Для того, чтобы проверить, насколько сильны ее чувства к человеку, связь с которым уже сама по себе станет пропуском на тот свет? Потому, что избежать ареста ей удастся только одним способом — придется отречься от Антуана. Сохранить же верность будет означать смерть. Но умирать не хотелось! А предотвратить грядущее она не сможет. Так зачем? Зачем? Неужели для того, чтобы отрезвить ее, как родитель одергивает орущее без повода дитя, наподдав тому по заднице, чтобы повод появился? Она столько слез пролила, скорбя о гибели молодого революционера на страницах книг, так что же, это — ее шанс оплакать его по-настоящему? А что дальше то? Она тяжело вздохнула, закрыв глаза и замерев на подушке. Антуан шагнул ближе к кровати и опустился на корточки. Он истолковал ее вздох по-своему. — Мина, — сказал он негромко. — Ты нужна мне. Твоя помощь нужна мне. Я уже запутался, где и чем я тебя обидел, но наверняка я опять что-то натворил, потому, что ты злишься на меня. — Это не злость, — ответила Мина. — Просто я боюсь. — Чего? — его словно удивило то, что Мина вообще может чего-то бояться. — Будущего, — она открыла глаза и поглядела в потолок. — Какой смысл бояться того, что не можешь предугадать? — резонно заметил Антуан. Это замечание Мина комментировать не стала. Она только горько усмехнулась. — Мы не бояться должны, а строить будущее, — продолжал он. — Но в одиночку никому не выстоять против обстоятельств. Мина резко поднялась на постели. — Что у тебя за бзик с этими обстоятельствами? — резко спросила она. — И раз уж ты в них так веришь, то не все ли равно, в одиночку ли ты им подчинишься или коллективно? Сен-Жюст недоуменно посмотрел на нее. — Я не узнаю тебя, — сказал он. — Может ты просто плохо знаешь меня? — передразнила его Мина, но прозвучало совсем невесело. — Знал бы получше, ход моих мыслей не вызывал бы у тебя удивления. На этот раз пришел черед Антуана тяжело вздохнуть. — Я понимаю, — отозвался он после непродолжительного молчания. — Ты устала. Мы все устали, но мы ввязались в игру, из которой просто так не выйдешь. — Вот только это совсем не игра, — хмуро сказала Мина. — Ставка здесь — жизнь! — Тебе необязательно рисковать, — сказал Антуан. — Никто не осудит тебя. И я тоже пойму, если ты пошлешь все к черту и уедешь. — Если б я еще знала как, — шепнула Мина.