Дожить до термидора

Впрочем, нет! Зачем обманывать себя? Даже если бы она знала, то все равно бы никуда не поехала. Она столько наследила на благо народного дела, что дать задний ход у нее скорее всего не получится. Да и не привыкла она сдаваться! Сен-Жюст — Сен-Жюстом, а дело де Батца не закрыто, и не будь она сама собой, если не доведет его до конца. Тут уж просто вопрос принципа! А потом она подумает, что дальше. Может действительно соберет пожитки и уедет куда-нибудь подальше от Парижа. На юг, например. Или вовсе за границу, чтоб свои же не посадили, когда все пойдет прахом. Но пока они еще живы, и пока еще есть смысл бороться. Надежда умирает последней и, хотя неудачная попытка спасти Марата напоминала о себе постоянно, Мина сопротивлялась унынию. У ее пребывания здесь должен, обязан быть какой-то смысл — и она рано или поздно всё узнает, — а пока нужно продолжить наблюдение за Дантоном. Робеспьер, вопреки опасениям Сен-Жюста, не вступался активно за друга детства. Впрочем, высказываться против тоже не торопился. Он словно делал вид, что ничего не происходит. И Мина, и Антуан были уверены, что он не может решиться, но они ошибались — Максимилиан уже принял решение. В тот вечер она уже совсем было собралась махнуть на все рукой. Погода испортилась, то и дело начинал поливать дождик, несильный, но настырный, редкие прохожие спешили по домам, и, похоже, все, кто сегодня хотел видеть Дантона, уже наведались к нему. Пойдет-ка она домой, просохнет и пораскинет мозгами, что предпринять в ситуации, когда простого наблюдения недостаточно! Дверь дома распахнулась, выпуская из недр здания последнего засидевшегося гостя. В дрожащем свете фонаря Мина разглядела вихрастую темную голову, по которой она узнала Демулена. Журналист нахлобучил шляпу и, закрыв за собой двери, зашагал по безлюдной улице. Мина сначала хотела подождать, пока он скроется из виду, чтобы незамеченной покинуть свой пост, однако ее внимание привлекло нечто подозрительное. В тот момент, когда Демулен отошел на порядочное расстояние от дома, в котором гостил, от стены отлепились человеческие тени и последовали за ним. Как можно осторожнее Мина вышла из своего убежища, повинуясь инстинкту любопытства, но все же стараясь не попадаться на глаза ни преследователям, ни преследуемому. Их было четверо мужчин. Улицы через две они, пользуясь тем, что вокруг не было ни души, перестали прятаться. Камил, заметивший за собой „хвост“, ускорил шаг, но преследователи тоже. Они передвигались быстро, так, что в какой-то момент Мина, опасавшаяся быть увиденной, отстала от них и испугалась было, что потеряла. Однако, обнаружить людей, привлекших ее интерес оказалось несложно — до ее слуха донеслись звуки борьбы. Она поспешила на шум и, притаившись за выступом, увидела как четверо преследователей бьют свою жертву. Демулен пытался защищаться, но, разумеется, противостоять нападавшим, каждый из которых был крепче его самого, он не мог. Помочь ему также было некому — улица была пустынна, а Мина не в счет. А если бы и были вокруг люди, кто знает, вступился бы хоть кто-нибудь за потерпевшего. Разбой на улицах в последнее время приобрел размер обыденности, а граждане как-то отупели от жизни в условиях постоянной угрозы и каждый стремился сохранить свою шкуру. Впрочем, на обычное разбойное нападение это похоже не было. Преступники ничего не требовали от Демулена и не стремились оглушить свою жертву, наоборот — били с расчетом, что тот останется при сознании. Когда обессилевший Камил упал на землю, каждый из бандитов с силой пнул его куда пришлось. — Это тебе дружеское предупреждение, — произнес один из нападавших. — Если не перестанешь якшаться с предателями революции, и строчить свои гнусные пасквили, то в следующий раз так просто не отделаешься. После этих слов все четверо развернулись, и торопливо зашагали прочь. По-хорошему сейчас был удобный момент для того, чтобы помочь Демулену, однако группа нападавших представляла куда больший интерес. Действуют они по собственной инициативе или по чьей-то указке? Мина обеспокоенно глянула в сторону журналиста, который все еще лежал на земле, постанывая, но, все же, выскользнув из своего укрытия, отправилась за группой мужчин. Вскоре, они остановились на одном из перекрестков. — Расходимся по домам, — скомандовал один из них, вероятно, главный. — Я сообщу, что дело сделано. — А награда? — спросил другой. — Награду получите в нашем обычном месте. Только глядите, чтоб никому ни слова. Робеспьер будет недоволен, если вдруг кто узнает. Робеспьер? - Тише ты, - одернул его один из подельников. - Ещё услышит кто? - Да кто тут услышит? - отмахнулся тот. - Ни души живой вокруг. Мина еще пуще навострила уши, но напрасно — разбойники больше не разговаривали и разошлись восвояси. Она пулей кинулась к тому месту, где остался лежать избитый Демулен. Тот уже успел подняться и отойти на какое-то расстояние, впрочем, получалось это у него небыстро, так что долго искать его не пришлось. — Что с вами, гражданин? — окликнула она журналиста, приближаясь. — Вам помочь? — На меня напали, — ответил Камил. — Помогите мне добраться до дома. Мина подхватила Демулена и вместе они двинулись к дому, где квартировал Камил с женой и маленьким сыном. Люсиль при виде избитого мужа вскрикнула от страха и всплеснула руками, а Мина сгрузила выбившегося из сил Камила на стул в прихожей. Впрочем, в ступоре хрупкая женщина пробыла всего пару секунд и, быстро совладав с собой, бросилась к мужу. — Что случилось? — спросила она, и Мина кратко ввела ее в курс дела. Камил поднял на нее глаза, один из которых неумолимо заплывал от кровоподтека. — Я ведь знаю вас, — сказал он хриплым голосом. — Ваша фамилия Ришбур, я пару раз видел вас в Клубе Якобинцев и в Конвенте. — Верно, — ответила Мина. — Я служу секретарем, иногда приходится бывать на заседаниях. Камил закашлялся и скривился от боли. — Идем, — сказала Люсиль, — ляжешь в постель. Благодарю вас, гражданин, за помощь. — Не стоит, — отмахнулась Мина. — Могу я еще что-то для вас сделать? Но Люсиль заверила ее, что справится и Мина двинулась домой. Дома она первым делом открыла шкаф, где хранилось белье — тушка Демулена хоть и не впечатляла размерами, и все же с нее семь потов сошло, пока она дотащила его до дома. Она намочила тряпку и наскоро протерла тело. Это не вполне компенсировало мытье, но лучше так, чем вообще никак. Чтобы обмануть собственный нос, она взяла с полки флакон парфюма, налила несколько капель душистой воды на ладонь и растерла по шее и плечам. В комнате запахло терпко-сладким ароматом белой смородины; Мина на секунду замерла, втягивая ноздрями запах, наслаждая ольфакторные рецепторы, и вздрогнула от неожиданности, когда в дверь постучали. — Минуту! — крикнула она достаточно громко, чтобы стучавший услышал ее по ту сторону двери. Она быстро надела чистую рубашку, наспех завязала галстук и накинула куртку, на манер фуфайки, которую носила дома. Одевшись, она шагнула ко входу, открывая дверь. На пороге стоял Бертран. — Входи, — пригласила его Мина. Барер вошел, закрывая за собой дверь. Он снял плащ и повел носом, чувствуя необычный запах. — Это духи? — поинтересовался он. Мина кивнула. — Красивые, — одобрил Бертран. — Чьи? — Их делает некий Франсуа Рансе*, — ответила она. — По-моему мило и просит недорого. — Да, и тебе такое идет, — согласился Барер. — Какие новости? — Да никаких, — вздохнула Мина. — У меня, если честно, вообще такое чувство, что это зряшное дело и надо уже бросить. — Почему? — Потому, что Дантон справляется своими силами, — пояснила она. — А значит или достаточно проинструктирован, или получает данные через кого-то еще. Через кого — неизвестно, но при таком условии появления Риса можно не ждать. — Иными словами ты вообще не заметила ничего подозрительного? — подытожил Барер. Мина хотела было рассказать о том, что произошло с Демуленом, но еще не успела раскрыть рта, как неизвестная сила задержала ее. Ей внезапно вспомнились слова Кауница — не доверять никому. Предатель всегда ближе всего! Раз она обзавелась секретами против Антуана, в надежности которого не было причин сомневаться, то с какой стати ей откровенничать с Барером? Он хоть и товарищ, а хитрец известный, и не скрывает этого. — Ничего, — огорченно подтвердила она, честно глядя ему в глаза. Барер пару секунд сверлил ее взглядом, и наконец кивнул. — Ладно, — сказал он. — Сделаем так — наблюдение на всякий случай оставим, а ты возвращаешься на свое служебное место. Вадье уже извелся, когда я тебя верну. Поигралась в шпиона, и будет. Сказав это, он весь подобрался, сообразив, что сказал зря. И Мина не замедлила с реакцией. — Что значит „поигралась“? — взвилась она как чертик из табакерки. — По-твоему это игрушки? — Я не это имел в виду, — попытался оправдаться Барер. — Да черта с два ты не это имел в виду, — не купилась Мина. — Думаешь, мне самолюбие свое потешить захотелось? Или я похожа на капризную дамочку, которой нервы пощекотать хочется? — Я ляпнул, не подумав, — резко ответил Бертран. — С тобой такого не случается, что ли? С ней такого случалось на каждом шагу, поэтому спорить было глупо. Мина плотно сжала губы, шумно выпуская воздух через ноздри. — Извини, — сказала она. — Совсем нервы ни к черту стали! Барер вздохнул, сокрушенно покачав головой. — Иди сюда! — сказал он после небольшой паузы. И он раскрыл объятия. Мина нерешительно шагнула к нему и он привлек ее к своей груди. Последним мужчиной, который держал ее в объятиях, был Сен-Жюст и она еще помнила каким жаром обжигали его ладони. Уткнувшись в лацкан, Мина почувствовала, как руки Бертрана гладят ее волосы. Он взял в ладони ее лицо, поднял наверх, и Мина совершенно отчетливо поняла, что он сделает в следующий момент, но не стала сопротивляться. Она просто закрыла глаза. Бертран поцеловал ее. Бережно, уверенно, но без напора, словно предлагая, а не командуя. Надави он на нее, она пресекла бы его демарш тут же, но сейчас это было лишнее — ее никто не заставлял. Она ответила, и сделать это было совсем нетрудно. Она не чувствовала стеснения, не грузилась, нравится ли ему, не переживала, что дальше — она не испытывала к нему любви, но он был ей приятен и поцелуй не вызывал отторжения. И все же это было совсем не то! Не так, как с Антуаном, когда от одного лишь прикосновения закипала кровь, когда сводило сладкой судорогой низ живота уже от одной мысли о поцелуях, когда никакая ласка не казалась слишком смелой, когда хотелось и хотелось взаимно и хотелось больше… Сейчас же она не почувствовала ничего, ничто не шевельнулось в ее душе когда он целовал ее. Барер, впрочем, сам понял, что искра не пошла, уж в этих вещах он разбирался. Он не стал никак комментировать происходящее и выпустил Мину из объятий как ни в чем ни бывало. — Я пойду, — сказал он, погладив ее по щеке. — Отдыхай! Мина кивнула, не пытаясь его остановить. Когда Барер ушел, она даже в некотором смысле почувствовала умиротворение. Если раньше у нее были сомнения насчет правильности ее отказа Бертрану, то теперь они улетучились. Все-таки нужно выходить замуж за тех, кто тебя заводит в сексуальном плане, тут же ничего подобного не наблюдается. Он уже сейчас ей безразличен, а через год его супружеские претензии начали бы ее раздражать. Нет-нет, пусть остается во френдзоне, там ему самое место. Конечно, он заслуживает большего, но как друг и коллега Барер был ей куда милее. Поскольку эмоции ее не были задеты, ей не составило труда переключиться на другое. Итак, она не сказала Бареру о том, что нападение на Демулена организовано Робеспьером, но тому по большому счету и знать незачем, а вот Сен-Жюст — совсем другое дело. Робеспьер — его друг и влияет на Антуана во всем. Каковы бы ни были косяки Сен-Жюста, он все же заслуживает быть в курсе того, что творит его обожаемый Максимилиан. Заслуживать-то он заслуживает, почесала репу Мина. Да только захочет ли? Когда дело начинает касаться Робеспьера, у Антуана словно забрало падает и от обычной критичности не остается и следа. Эффект, который этот невзрачный на вид мужчина оказывал на Сен-Жюста, был поистине феноменальным. То, что Максимилиан считал правильным, возводилось в аксиому, то, что решал — не подлежало обсуждению. Конечно дружба — это прекрасно, но часто такое слепое доверие осложняло процесс сотрудничества. Казалось бы, да и хрен с ним, подумаешь — Робеспьер, и вообще, почему все вокруг должны руководствоваться мнением одного человека, но пока при нем стоял Сен-Жюст, то примыкать к оппозиции было делом тухлым. А Сен-Жюст при нем действительно стоял стеной, причем Великой Китайской — не меньше. Что было совсем уж странно, учитывая, что авторитет Антуана в Комитете и Конвенте в последнее время окреп и вырос неслыханно. Сначала все было понятно: Антуан был от природы талантливым тактиком, но умения стратега ему явно не доставало, и Робеспьер в их союзе компенсировал этот недостаток. Однако, в силу своей психической ригидности, Максимилиан крайне неохотно менял модели поведения, а ведь революция не статична. Она менялась, выдвигала новые требования, и Сен-Жюст менялся вместе с ней, а Робеспьер — нет. В результате ученик предсказуемо перерос своего учителя. В последние месяцы Республики Сен-Жюст уже ни теоретически, ни практически не нуждался в своем былом наставнике, однако Робеспьер по-прежнему командовал им, и Антуан, как и прежде, подчинялся, а Мина могла только недоумевать, почему так происходит. Пока она перебирала «за» и «против» выложить Антуану неприглядные факты о его друге, произошло следующее — Демулен, у которого весьма быстро отлегло от задницы, настрочил яростную статью, которую опубликовал на следующий же день после происшествия. В полдень весь Париж гудел, обсуждая нападение на одного из старейших деятелей революции. Мина, выскочившая на обед, поскорей купила газету у разносчика и, пробежав глазами текст, пришла к выводу, что Камила били излишне аккуратно, а надо было покрепче приложить башкой об мостовую, чтобы выбить из нее лишнюю дурь! В своей статье Демулен обвинял в нападении Робеспьера. Не имея доказательств, основываясь лишь на догадках, он не высказывал предположение, он уличал. Ну, все, подумала Мина, теперь ему конец. Нет, она не станет пока говорить Антуану. Она подождет, что на все это ответит Робеспьер. Робеспьер ответил оперативней, чем можно было ожидать от человека его темпа. На заседании Комитета большинством голосов было решено поручить разработку доклада по делу Дантона. Хотя, собственно, никакого дела еще фактически не было, но каждому было ясно — умеренные неумолимо приближаются к финалу. Никто из членов Комитета не заговаривал об утреннем ажиотаже вокруг статьи, написанной Демуленом, но все понимали, что до сих пор только былая привязанность удерживала Робеспьера от того, чтобы разделаться с умеренными. Знай они подробности нападения, понимали бы и то, что Максимилиан предпринял попытку образумить Камила и предостеречь, но тот не понял и не внял, тем самым осудив самого себя и своих соратников на неизбежную гибель. Подробностей в Комитете не знал никто. Впрочем, все давно шло к тому, поэтому по большому счету требовался лишь импульс, который бы запустил механизм, отработанный еще на эбертистах. Сен-Жюст просидел над докладом трое суток. Желая обеспечить речи разгромный эффект, он полностью погрузился в процесс, он зачеркивал и переписывал, стараясь найти наиболее сильные обороты. Мысленно забегая вперед, он уже представлял себя на трибуне в Конвенте, разящим гневом неправедного Дантона как некогда римлянин Цицерон обвинял Луция Катилину в измене в присутствие форума сенаторов. 10 жерминаля Антуан зачитал черновик доклада. — А почему вся речь написано во втором лице, словно ты обращаешься к Дантону? — спросил Вадье. — Потому, что все это я намерен высказать ему, — ответил Сен-Жюст. — Но ведь Дантона на заседании не будет, — возразил Бийо-Варенн. Антуан оторопел. — Как не будет? — оглядел он коллег. — Почему? Присутствовавшие в зале заседаний обратили взгляд на Робеспьера. Тот, до сих пор вертевший в руках перо, отложил его и, не глядя на друга сказал: — Потому, что приказ об аресте Дантона и его соратников уже составлен. И подписан. Сегодня ночью предателей арестуют и направят в тюрьму. — Это кто решил? — Мы все, — Максимилиан твердо глянул в глаза Сен-Жюста. — Комитет принял решение единогласно. — Меня никто не поставил в известность. — Ты был занят, и мы сочли, что ты подпишешь коллегиально, — возразил Робеспьер. — В конце концов, разве раньше мы так не поступали?** — Мы виделись вчера, ты мог предупредить меня о том, что замышляется. — Брось, Сен-Жюст, — примирительно сказал Колло д’Эрбуа. — Будто бы ты от того стал больше сочувствовать умеренным! — Я хотя бы не потратил несколько дней на работу, в которой нет никакого смысла, — брови Антуана сошлись на переносице. — И тем более не стал бы зачитывать ее теперь. — Твоя работа отлична, — попытался успокоить молодого человека комитетский миротворец Барер. — Немного подправить и Конвент будет слушать тебя, раскрыв рот. — Одно дело — произнести доклад, глядя в лицо врага, — гневно произнес Сен-Жюст. — Совсем другое — сделать это как трус, когда противник обезоружен и связан. Если желаете покрыть себя позором — воля ваша, только не рассчитывайте, что за это возьмусь я. С этими словами он швырнул папку в камин, где догорал огонь, разведенный ввиду сырой погоды. Пламя подхватило выбившиеся из стопки страницы, Филипп вскочил, подбегая к камину, но Антуан даже не посмотрел в ту сторону. Взбешенный, он направился к двери. — Куда ты? — бросил вдогонку Вадье. — Мы хотели обсудить еще пару вещей. — У вас и без меня хорошо получается, — процедил Антуан. В своем кабинете он все же дал волю эмоциям, сметя со стола все бумаги, которые там только были. Но злился он не потому, что дантонистов приговорили к аресту без его ведома — это был вопрос времени и он это понимал, а уж с его участием или без — не имеет значения. Он злился на Робеспьера! Во-первых, тот скрыл от него готовящийся маневр. Сен-Жюст хорошо изучил повадки Максимилиана и знал, что тот никогда не действует впопыхах, а значит и этот шаг он заранее обдумал, однако, не посчитал нужным сообщить Антуану. Это несколько задевало Сен-Жюста, ведь он был уверен, что пользуется безраздельным доверием старшего соратника. Из этого вытекало во-вторых — из-за своей неосведомленности он оказался в неловком положении, представ перед коллегами полнейшим кретином. Он заметил краем глаза, как гаденько ухмыльнулся Ленде, когда в разговор вступил Максимилиан. Теперь пойдут шептаться, что Робеспьер больше не жалует этого молодого выскочку, точно также, как раньше шушукались, что больно быстро втерся в доверие к Неподкупному никому не известный провинциальный молокосос. Неужели Максимилиан, всегда такой осторожный и предусмотрительный, не понимает последствий своего шага? Когда виновник его размышлений появился в дверях кабинета, Антуан сделал вид, что занят. Максимилиан закрыл дверь и вопросительно поглядел на товарища. — Дуешься? — спросил он наконец, и, не дождавшись ответа, продолжал. — Ну и зря. — Из-за тебя я выглядел дураком, — неприветливо отозвался Сен-Жюст. — Решение было принято минут за десять до твоего прихода, — возразил Максимилиан. — А дураком ты выглядел скорее потому, что начал изображать оскорбленную добродетель. — Твой сарказм неуместен, — сердито одернул его Антуан. — Я не изображаю добродетель, меня на самом деле коробит от низости. — Не ты ли сам говорил о силе обстоятельств, которая заставляет нас делать то, чего мы не намеревались делать изначально? Не ты ли первый заговорил о необходимости устранить фракции? Ты ведь сам настаивал на том, что умеренных нужно убрать. — Не таким же способом, — воскликнул Антуан. — Словно мы боимся и поэтому действуем исподтишка. — Эбера тоже арестовали неожиданно, ты ведь не возражал против этого. — Но это не одно и то же. Эбер был жуликом, преследовавшим корыстные цели. Дантон же при всех своих недостатках — знаменитый трибун. Он не заслуживает подлости. — Да ты пойми, глупец, — горячо заговорил Максимилиан. — Нам не одолеть Дантона иначе. Давай смотреть на вещи трезво. У тебя есть глотка, способная перекричать его голос? Есть способность говорить без подготовки? Твоя сила в логике, а его — в экспромте. Поставь вас напротив друг друга, он раздавит тебя своим напором. — Что ж, — упрямо заявил Сен-Жюст. — В таком случае только лучше, если я вовсе не буду фигурировать в процессе. Крылья аккуратного носа Максимилиана раздулись от раздражения. Возразить он не успел — в кабинет вошел Бертран, сжимая в руках местами обгорелые листы доклада. — Леба спас твой текст, — сказал он. — В буквальном смысле ценой собственной шкуры. — Напрасно, — сухо заметил Робеспьер. — Наш коллега намерен проявить упрямство. — Давай смотреть на вещи трезво, — передразнил Максимилиана Сен-Жюст. — Раз я все равно не справлюсь, то не стоит и браться. — Кто это сказал? — изумился Бертран, глядя на Робеспьера. — Это Сен-Жюст-то не справится?