Дожить до термидора

В конце концов он согласился. Это был уже далеко не первый раз, когда Антуан уступал, поддавшись на доводы Максимилиана, хотя это противоречило его убеждениям и желанию. Каждый раз он корил себя за слабость, хотя, конечно, Сен-Жюст и мягкотелость были настолько полярные понятия, что сравнение звучало даже не остроумно. И, все же, каждый раз он снова уступал Робеспьеру, толком не понимая, почему. Сам себе он это объяснял уважением, которое питал к своему старшему товарищу и не копался глубже, довольствуясь этим доводом. Подобное обоснование и внешне выглядело вполне логичным, и мало кто задумывался, а тем более догадывался об истинном механизме взаимодействия этих двух людей. Барер не зря предупреждал Мину о том, что Робеспьер искусно владеет приемами манипуляции. Так оно и было на самом деле. Максимилиан, не обладавший ни силой, ни ловкостью, ни особенными дарованиями, все же имел один талант — он прекрасно разбирался в человеческих слабостях и умел ими пользоваться так, чтобы извлечь из этого выгоду для себя. Когда в поле его зрения появился Антуан, он очень быстро оценил положение, поняв, что новичок обладает куда более мощным потенциалом, чем он сам. По мере того, как Максимилиан привязывался к Сен-Жюсту, он все отчетливей понимал, что такого человека будет непросто удержать возле себя, слишком уж он динамичен. И поначалу было довольно того, что для большой политики у провинциального представителя просто не хватало опыта, однако учился Сен-Жюст молниеносно и вскоре этот дисбаланс выровнялся. Максимилиану это, впрочем, добавило морщин на лбу. Страх утраты был сильнее него, сильнее голоса рассудка и совести, поэтому неудивительно, что он принялся собирать сведения о своем новом друге. Это Сен-Жюст мог думать, что Робеспьеру, как и всем остальным, не известно его позорное прошлое, на самом же деле, точно также, как на Эбера и Дантона, на Сен-Жюста у Неподкупного тоже имелась своя папка. И если бы дело касалось постороннего человека, сведения, содержавшиеся в папке, вызвали бы у Максимилиана лишь осуждение, однако, эмоции искривляли его восприятие и он видел в них не предосудительные поступки, а инструменты воздействия. И он безошибочно нащупал больные точки Антуана — это было чувство вины и стыда. Вины и стыда! И по большому счету Антуан и сам иногда отдавал себе отчет в том, что все, что он делает, вызвано содроганием, в которое его повергал ретроспективный взгляд на самого себя, на того — прошлого. Его неутомимость на ниве народного дела, его неумолимость к самому себе, порой граничившая с суровостью, все это было подчинено одной цели — хоть частично загладить вину перед теми, кто натерпелся от него, чтобы заглушить свербящее чувство стыда за то, что он натворил. В роли комиссара революции ему и теперь порой приходилось обходиться круто с другими людьми, но ни сейчас, ни прежде, его жесткость не порождалась жестокостью. В природе Антуана не было склонности к садизму, как и не было внутренней потребности в аскетизме; все, что ему было нужно — это твердая рука при воспитании, ему нужен был человек, способный запретить и дать леща, если запрет будет нарушен. Сен-Жюст творил зло не потому, что это доставляло ему радость, а потому, что не было тормоза, который остановил бы его. Мать Антуана слишком потворствовала любимому сыну, а он каждой своей очередной проказой словно кричал «Запрети мне уже хоть что-нибудь!», впрочем, каждый раз безуспешно. И эту особенность характера Максимилиан очень быстро считал. Внешне независимый и не терпящий приказов Сен-Жюст, внутренне жаждал быть ведомым, как бы странно это ни звучало. Все это в комплексе давало вполне понятную инструкцию по управлению железным комиссаром. Принцип манипуляции гласит: воздействуй на слабые места человека и дай ему немного того, в чем он нуждается. И Робеспьер периодически давил на больное, подкрепляя видимостью ограничения, а окружающие диву давались, как так выходит — Сен-Жюст, который легко мог бы встать во главе диктатуры, будет ли нужда, беспрекословно подчиняется воле другого, более слабого человека. Вот и сейчас он поддался. А самое примечательное — не на уговоры Робеспьера, а на его протест. Барер, желавший мира любой ценой, превзошел сам себя, убеждая Максимилиана, что никто друго не справится с докладом лучше, чем Антуан. И действительно — кто же располагал более обширным компроматом на Дантона, чем Сен-Жюст, долгое время пристально державший фокус на главе умеренных? Разве что Мина, но ее светить нельзя, да и весовая категория не та. В итоге было решено, что Сен-Жюст зачитает доклад как есть, без изменений. Тем более, что времени было в обрез. В шесть утра 11-го жерминаля арестовали и направили в Люксембургскую тюрьму самого Дантона и всех, кто был к нему близок — Демулена, Делакруа, Филиппо… Париж застыл в оцепенении, не в силах поверить в невероятное — Революция подняла руку на людей, стоявших у ее истоков, на тех, чей авторитет в народе взялся бы отрицать только глупец. Конвент гудел как потревоженный лесной улей. Децимвиры с трудом протолкались на свои места, такая царила суматоха и гвалт. С трибуны говорил Лежандр, по протекции Дантона возглавлявший Клуб Якобинцев. — Граждане, — восклицал он. — Сегодня были арестованы четверо депутатов. Я не знаю имен всех, но знаю, что в их числе Дантон, в чистоту которого я верю, как в свою собственную. Разве Конвент не служит делу народа? Пусть арестованных приведут сюда, мы сами решим, обвинить их или оправдать. Робеспьер и Сен-Жюст переглянулись. Максимилиан кивнул другу и, поднявшись, направился к трибуне. Из зала донеслось «Долой диктаторов», но за общим шумом невозможно было локализировать источник выкриков. Впрочем, Робеспьер и не собирался этого делать. — Судя по царящему здесь смущению, речь идет о крупном интересе, — невозмутимо начал он, не обращая внимания на недоброжелательный ропот. — Лежандр не знает имен арестованных, несмотря на то, что их знает весь Конвент, зачем же он упомянул Дантона? Разве с этим именем связана какая-то привилегия? Нет, мы не хотим привилегий, нам не нужны кумиры! Пока он произносил эти слова, Антуан неторопливо продвигался к трибуне, расправляя смятые в кармане листки доклада. — Люди низменные и преступные, — голос Робеспьера приобрел стальные нотки, — боятся падения себе подобных, ибо, теряя щит, прикрывающий их, становятся более доступными для опасности. Однако, если есть в этом собрании души низменные, то есть и героические. Пусть каждый решит, к которому лагерю примкнет. После такого предложения Конвент как-то притих, поэтому вступительные слова своей речи Сен-Жюст произносил посреди благолепного молчания. — Я пришел просить правосудия от имени родины против людей, давно изменивших народному делу. Сегодня я обвиняю тех, кто тайно плел интриги против Республики, кто вел против нас войну в союзе с заговорщиками и роялистами, войну, тем более низкую, что прикрывались они благом и нуждами народа. Он действительно не стал ничего менять в своем докладе, да и нечего было. Все эти демулены и филиппо, они ведь были лишь орудиями в руках одного человека и этим человеком был Дантон, и Антуан не стал тратить время и силы на тех, кого поверженный гигант и так утянет за собой. Он сосредоточил свои силы на одном и обращался прямо к Дантону, невзирая на недоуменные взгляды депутатов. — Дантон, — восклицал он, — ты всегда служил одному хозяину! Тирании! В докладе он вспомнил все. И связи Дантона с жирондистами, и дружбу с генералом-предателем Дюмурье, и презрение, с которым новый Катилина относился к Марату и попытки сдержать экономические реформы в периоды кризиса. Его недавнюю кампанию «милосердия», его оппортунизм, его связи с иностранным двором и планы возрождения монархии… — Как банальный примиритель, ты начинал свои речи громовым треском, а заканчивал сделкой с совестью. Как дурной гражданин, ты злоумышлял. Как фальшивый друг, ты толкал людей, зависящих от твоего мнения, на зло. Как испорченный человек, ты сравнивал общественное мнение с проституткой. Ты утверждал, что честь — смешна, что слава и будущее — глупость. Эти максимы роднят тебя с предателями отечества. Коли они были невиновны, значит, нет вины и за тобой. Но их вина доказана и покарана. Я сказал более, чем достаточно! Изменник, ты ответишь перед судом! Максимилиан, разумеется, не нуждался в уговорах, он и сам знал, что никто не выступит против Дантона с более хлесткой и непримиримой речью, чем Сен-Жюст. Антуан пришел в революцию позже, чем большинство из тех, кто сейчас имел влияние на политической сцене, и у него не было привязок к главе модерантистов, которые могли оказаться у других. Кроме того, Дантон с его излишне гибкой моралью и продажностью был ему отвратителен. Разящий змея архангел был неумолим и бескорыстен, его слова повергали в трепет тех, кто запятнал себя и боялся быть уличенным. — Дни преступления миновали, — словно меч лязгнул голос Антуана. — Горе тем, кто станет поддерживать его! Политика преступников разоблачена; да погибнут все, бывшие преступными! Желающих погибнуть ожидаемо не нашлось — Конвент, не сразу опомнившись, наградил оратора рукоплесканиями, но самое главное — одобрил и утвердил уже состоявшийся арест. Мина узнала об аресте еще утром, но поговорить с Антуаном не было возможности. Выступления Сен-Жюста она тоже не видела — не отпустили, но слухи распространялись с реактивной скоростью и вскоре она, наравне с каждым во Дворце Равенства, тоже была осведомлена об успехе мероприятия. Сделав вид, что идет по важному делу, она заглянула в кабинет Сен-Жюста, пользуясь тем, что секретарю было велено пропускать сотрудника Ришбура в любое время. Вопреки одержанной победе, Антуан вовсе не выглядел довольным и даже наоборот, был не в духе. — Я слышала, что Дантона арестовали, — начала Мина. — И что Конвент выдал приказ судить всю группу умеренных. — Это так, — кивнул Сен-Жюст. — Это ломает все наши планы на поимку де Батца, — Мина оперлась обеими руками о стол, нависая над ним. — Вернее — уже поломало. Антуан резко поднялся со стула, бросив перо. Вид у него был раздраженный и озадаченный одновременно. — Я знаю, — ответил он. — Но иначе было нельзя. Если бы мы не нанесли удар первыми, это сделали бы умеренные. К этому все шло, это был только вопрос времени и расстановки сил. — А как насчет сил, которые были потрачены на дело барона? — поинтересовалась Мина. — Ведь теперь они вороне под хвост! Раз уж ты такой дальновидный, неужели нельзя было предупредить, я бы хоть не следила за домом Дантона. — Ты следила за домом? — удивился Антуан. — Ну да, — смутилась Мина. — Неужели ты решил, что я брошу дело на половине дороги? — Нет, что ты! — заверил ее тот. — Я знаю, что упрямства тебе не занимать. Просто не припомню, чтобы меня кто-нибудь посвящал в эту незначительную подробность. — А меня как-то тоже никто не ставит в известность, — не дала себя в обиду она. — Знаешь что, — Антуан совершенно определенно сердился и не собирался делать хорошую мину при плохой игре, — не забывайся. В конце концов, я не единственный, кто принимает решение по тому или иному вопросу. Арест Дантона постановил Комитет, и если тебе это интересно — без моего участия. Мина оторопело раскрыла рот. — Ты небось ждешь, что я вот так и поверю? Поверить в это было действительно сложно. Удивление на лице Мины было настолько выразительным, что дополнительных вопросов не потребовалось — Антуан и так понял, что она в недоумении. — И не смотри на меня так, — с досадой буркнул он. — Я и сам не знаю, что происходит. А в том, что происходит нечто крайне подозрительное, не было ни малейших сомнений. Комитет принял судьбоносное решение без ведома человека, без подписи которого в последние месяцы не обходилась ни одна реляция! Поневоле задумаешься! И будь у Антуана чуть больше времени на размышления, он, скорее всего, тоже озадачился бы этим моментом, но времени у него как раз и не было. Процесс дантонистов, взяв с места в карьер, развивался со скоростью, которая не оставляла возможности тщательно обдумать и взвесить шаги. Комитет спешил и отлично понимал, зачем такая спешка. Если с момента ареста Эбера до первого заседания суда прошло больше недели, то в случае с Дантоном такая проволочка была недопустима. Все понимали, что такой человек как Жорж Дантон будет защищаться и отстаивать свою жизнь любыми средствами. А средства впечатляли. С одной стороны за него могла вступиться парижская Коммуна, с другой — роялисты. За те два дня, которые прошли до первого слушания, Комитет, дабы ослабить позиции противника, упразднил ключевые министерства, во главе которых находились ставленники Дантона. Военный министр Бушотт, министр иностранных дел Дефорг были незамедлительно взяты под стражу, министерства замещены исполнительными комиссиями, подчиненными Комитету общественного спасения. Обвинительный акт был составлен за пару часов, и, казалось бы, что может быть проще, чем разыграть пьесу, ход которой известен заранее, а приговор определялся уже самим фактом ареста? И все же процесс обещал быть ожесточенным, ибо на сей раз на скамье подсудимых оказывались не жулики калибра Эбера, а люди, имевшие колоссальный опыт политической борьбы. Пустить дело на самотек было нельзя, нужно было как можно сильнее вымотать и противника и зрителей этого сражения, поэтому Комитет принял решение — составить очередную «амальгаму». В центре «амальгамы», разумеется, размещалась политическая группа Дантона. Зато в довесок список обвиняемых пополнили люди, непосредственно с умеренными не связанные. Это были иностранные банкиры, коммерсанты и просто аферисты, заподозренные в связях с контрреволюцией, добавленные в списки с целью придания делу иностранную окраску. Для пущей увесистости привлекли к ответу военных, замешанных в интригах Дюмурье, хотя до тех пор их никто не трогал. В общем, все, что хоть сколько-нибудь играло на руку Комитету, было задействовано в процессе против дантонистов, потому, что все понимали — это будет борьба не на жизнь, а на смерть. И Дантон действительно защищался яростно. Уже в тюрьме он хорохорился в отличие от Демулена, который, заливаясь слезами, писал письма жене. В зале же суда, получив слово, Дантон и вовсе расправил крылья. Он насмехался над Робеспьером, он дерзил, он призывал Сен-Жюста к ответу перед будущими поколениями, он громил правительство, он угрожал. Голос его не мог перекрыть ни колокольчик судьи, ни рокот публики. На третий день процесса, он, почувствовав симпатии со стороны зрителей, воспрянул духом и потребовал свидетелей защиты из числа членов Конвента. Председатель Фукье-Тенвиль отказал ему и тогда Дантон обратился за помощью к залу. Ситуация грозила выйти из-под контроля и несчастный председатель не зная, что делать, послал в Комитет за помощью. Помощь пришла, откуда не ждали. Комитет следил за развитием событий настолько пристально, что ни на что другое не оставалось резервов. Ни Сен-Жюст, ни Робеспьер не уходили домой, чтобы не пропустить что-нибудь важное. Прочие децимвиры периодически сменяли друг друга, но когда рано утром курьер передал депешу из Люксембургской тюрьмы, в которой сообщалось о попытке подкупа стражи, в Комитете находились лишь трое — Максимилиан, Антуан и Колло д’Эрбуа. Последний, впрочем, спал на походной кровати, поэтому все равно был не в счет. — Разберусь, — коротко бросил Антуан, поднимаясь. Робеспьер только кивнул в ответ, настолько он был вымотан вынужденным бдением. От Дворца Равенства до Люксембургской тюрьмы было не то, чтобы далеко, однако даже ночью не утихал ажиотаж вокруг дела дантонистов и улицы были то тут, то там забаррикадированы самодельными тентами, люди спали в них, желая быть свидетелями событий. Иной раз располагались прямо на мостовой и Антуан, чертыхаясь, чуть не задавил кого-то в темноте. Передав коня караульному на внутреннем дворе, он решительно направился к коменданту тюрьмы. — Что у вас тут произошло? — спросил Антуан. — Один из служащих попытался подкупить караул, охраняющий группу Дантона. — Это я уже и так понял, — перебил его Сен-Жюст. — Кто, при каких обстоятельствах, где задержанный? — Все в досье, — отчеканил комендант. — В каком досье? — удивился Сен-Жюст. — Ну так был же от вас человек уже, — пояснил тот. — Все записал в протокол и забрал бумаги в Комитет. Антуан почувствовал как внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. — Как выглядел тот человек? — спросил он. — Ну как? — пожал плечами комендант. — Хлюпик. Глазастый такой, молоденький еще. А что-то не так? — У него был пропуск? — Разумеется, — кивнул комендант. — Я приложил к расписке об изъятии бумаг. Вот. С этими словами он подал Антуану пропуск. Одного взгляда было достаточно, чтобы Сен-Жюст, внутренне похолодел. В углу пропуска он признал свою собственную подпись, а кто во всем Париже умел подделывать его почерк? На чердаке, где Мина уже практически пустила корни он объявился мрачнее тучи. Мина спала на матрасе на полу, прикрывшись видавшим виды пледом. Даже не пытаясь ступать потише Сен-Жюст подошел вплотную и хорошенько тряхнул ее, чтобы проснулась. Мина мгновенно подскочила, распахивая глаза. — Где он? — прорычал Антуан. — Кто? — не сообразила, о чем речь, Мина. — Протокол из Люксембургской тюрьмы, — нетерпеливо разъяснил Сен-Жюст. — Который ты раздобыла с моей санкции вроде как. Мина села на матрасе, пригладила волосы, но с ответом не торопилась. — Я дождусь от тебя внятного объяснения, что происходит? — судя по лицу Антуана очень мало отделяло его от нескрываемого бешенства. Мина вздохнула, поджав губы… Происходило ровно следующее — Люсиль Демулен, не находившая себе места после ареста мужа, первым делом попыталась обратиться к Робеспьеру, который был крестным ее сына Горация и который, по рассказам Камила, был некогда безутешно в нее влюблен. Максимилиан не принял ее. Тогда она вспомнила некоего сотрудника по фамилии Ришбур, который не так давно оказал помощь ее мужу в трудной ситуации. Разыскать его не составило труда. — Вряд ли я смогу содействовать вам, — покачала головой Мина, услышав просьбу убитой горем женщины. — Вам ведь известно, в чем обвиняют вашего мужа. — Все ложь! — воскликнула Люсиль. — Камил несдержан на язык, это правда, но он не способен предать дело, которому отдал всю свою душу, все свое сердце. Ведь он не мыслит своей жизни без служения народу? Как же он может быть предателем? — На сей раз вы не по адресу. Вам следует обратиться с прошением к Робеспьеру. — Я пыталась, — Люсиль чуть не плакала. — Он не хочет меня видеть. В последнем выпуске Камил наговорил про него много гадостей, но видели бы вы в каком состоянии он писал ту статью — он был нетрезв, а Максимилиана так легко обидеть... Люсиль моляще сложила руки. — У нас маленький сынишка, — произнесла она с дрожью в голосе. — Если мне не удастся спасти мужа, ему придется расти сиротой. Пожалуйста, помогите мне. Мина нахмурилась. — Пьяный проспится. Дурак — никогда! — ответила она с досадой. — Помогать Демулену значит подписать собственный приговор. Мне жаль, гражданка. Конечно, помогать Люсиль с освобождением Камила она не собиралась. Помочь Демулену было невозможно. Однако пока еще было возможно помочь самой Люсиль, потому, что сдаваться без борьбы она не собиралась. Поскольку опыт наблюдения у Мины уже имелся, ей не составило труда проследить за произошедшим после этого разговора. — Демулен долгое время водил дружбу с неким Диллоном. Этот Диллон состоит в офицерском чине и имеет доступ в Люксембургскую тюрьму. Люсиль обратилась к нему и передала сумму примерно в тысячу экю для организации освобождения Демулена и его товарищей. — О попытке подкупа заявил один из заключенных, — уточнил Антуан. — Как он связан с этим делом? — Никак, — покачала головой Мина. — Он услышал разговор случайно. — А откуда тебе известно о его доносе? — Ты забываешь, что я — секретарь, — Мина скромно поковыряла носком сапога настил под ногами. — Что мне стоит подменить дежурного в нужное время? Когда курьер принес депешу, я убрала ее в стопку выполненных распоряжений. — Тогда почему она попала ко мне в руки? — Потому, что ее надо было завизировать по форме, а я этого не сделала. Следующий дежурный наверняка это заметил и решил, что это ошибка. Это действительно было моей ошибкой, иначе бы никто ничего не узнал. — Мда, — недоброжелательно протянул Антуан. — Где протокол? Мина исподлобья поглядела на него, но не ответила. — Мина, какого черта? — разозлился он. — Я спрятала его, — сказала она. — Прямо здесь. И она повела рукой вокруг. — Если он тебе нужен, то ищи, — с вызовом добавила она. Ладони Антуана непроизвольно сжались в кулаки. — Зачем ты это сделала? — еле сдерживая ярость спросил он. — Чтобы оттянуть время и дать Люсили шанс скрыться, — серьезно глядя ему в глаза. — Демулен уже не жилец, но если вскроется ее причастность к заговору, то ее тоже казнят. — Далась она тебе! — в сердцах бросил он. — У нее ребенок маленький! — воскликнула Мина с негодованием. — Что будет с ним без матери когда на него ляжет клеймо сына предателя? Неужели революции нужна кровь женщин и детей? — Мина, — рявкнул Антуан. — До тебя хоть доходит, что было бы, узнай о твоих маневрах кто-нибудь другой, не я? Ты соображаешь, что если обнаружится твоя попытка способствовать заговору, то от тебя мокрого места не останется? А если откроется то, что я покрываю тебя, то мне самому несдобровать? Ты понимаешь, что сейчас малейшая причастность к имени Демулена представляет собой смертельную опасность? Что должно произойти по причине твоего безрассудства, чтобы ты наконец поняла, что на каждом шагу творишь глупости, которые станут фатальными и для тебя и для других? Вместо ответа Мина упрямо поджала губы. — Отдай мне протокол, — глухим от злости голосом потребовал Сен-Жюст и Мина невольно отступила на шаг назад. Она никогда еще не видела его таким, никогда еще в его синих глазах не плескалась такая безудержная ярость. В какой-то момент ей показалось, что сейчас он ударит ее. — Обещай, что не используешь его против Люсиль, — сдалась она. — Бумаги, — Сен-Жюст протянул руку. Мина пару секунд умоляюще смотрела на него, но суровое лицо Антуана не дрогнуло. Она вынула из тайника протокол. Сен-Жюст молча просмотрел содержимое. — Твое своеволие переходит все мыслимые границы, — холодно произнес он. — И приносит слишком много хлопот. До сих пор я потакал твоему характеру, но это было моей ошибкой. И я исправлю ее. Я нынче же буду ходатайствовать о твоем переводе в регион.