Дожить до термидора

Только после ухода Антуана до нее дошло, что она натворила и каковы могли быть последствия. Спору нет, первым побуждением было насмерть обидеться, она ведь хотела сделать как лучше. Однако, оценив ситуацию сейчас, приходилось признать, что получилось как всегда! Причем это же надо было так тупо проколоться, да еще на вещи, которую ей полагается знать по штатному расписанию. Что произошло и куда девались в момент планирования здравый смысл и осторожность? Неужели ее подсознание нарочно упустило такую важную деталь, как незавизированный документ? Неужели она втайне желала, чтобы ее секретные проделки перестали быть тайной? Хотя нет, она просто ослабила бдительность. Сказать начистоту, с того времени, как она озадачилась причиной своего нахождения в этой пластилиновой местности, у нее серьезно убавилось прыти и рвения. То есть вот буквально стало в тягость шевелиться, да и зачем — так и так конец неминуем. И, наверное, Сен-Жюст прав, и лучше будет, если она уедет куда-нибудь к черту на рога. В конце-концов трудиться на благо революции можно где угодно. И она не станет ждать, пока ее в принудительном порядке отправят по распределению. Она немедленно подаст прошение о переводе сама. А не подпишут — так об отставке. Антуана же после ухода в самом прямом смысле трясло. Сначала от злости на нее, потом на себя. Она поступила крайне опрометчиво и можно сказать, ей повезло, что депеша попала именно в руки Сен-Жюста. Ни одна мелочь, связанная с Дантоном, сейчас не могла остаться незамеченной и займись этим делом кто-то другой, это могло бы иметь крайне плачевные последствия для Мины, поэтому на нее он имел право злиться. Однако, что бы ни происходило, уважающий себя мужчина должен держать себя в руках и сохранять хладнокровие. Ему не следовало давать волю своим эмоциям, а он сорвался. Нервы не выдержали. И в последнее время это случалось подозрительно часто. И все же маневр Мины неожиданно оказался для них полезен. Попытка мятежа в тюрьме — серьезный аргумент против Дантона и его клики, правда, жену Демулена придется арестовать, но тут уж ничего не поделаешь, она сама виновата. Кроме того, Антуан знал о сердечной склонности своего друга к Люсиль. Кто знает, может Максимилиан пощадит свою бывшую возлюбленную и мать своего крестника. Что же касается Мины… Ее срочно, просто срочно надо отослать к черту на кулички, может хоть там она хотя бы на время посидит на заднице ровно. А когда закончится процесс над Дантоном, то можно будет подумать, что дальше. Привести план в исполнение оказалось не так-то просто, но это на самом деле было только к лучшему. Немного остыв, Антуан понял, что вспылил и что, наверное, не обязательно было так круто обращаться с Миной. Она ведь как лучше хочет, а то, что не всегда выходит… что ж, никто не застрахован. И все же она разумна, ее можно убедить, было бы время на обстоятельный разговор. Но времени не было! События развивались так стремительно, что ни на что другое не оставалось ресурсов, процесс над умеренными требовал предельного внимания. И хотя благодаря вскрывшемуся заговору Комитету удалось отказать обвиняемым в защите, но дело нужно было еще закончить, попутно добавив к существующей «амальгаме» новые лица — по обвинению в мятеже арестовали Люсиль и ее пособников. Камил рыдал в своей камере, оплакивая свою несчастную жену. Дантон нецензурно ругался: — Все равно один конец! — рычал он. Если б я мог оставить Кутону свои ноги*, а Робеспьеру — свой член, это было бы еще куда ни шло. А теперь преданные патриоты будут хлопать в ладоши, когда меня повезут в телеге. Когда нужно было что-то узнать, проще всего было обратиться к Бареру. Тот был как всегда в курсе таких подробностей, которые впору знать разве что в эпоху повального интернета. — Конечно, он выразился гораздо крепче, — сообщил он Мине в коридоре, пользуясь тем, что никого не было поблизости. — Но не для дамских ушей. — А Сен-Жюсту он ничего завещать не собирается? — хмуро съязвила Мина. — У того вроде как все в комплекте, — хмыкнул Барер. — Сам проверял? — Мина была настроена мрачно. — Зачем? — не повелся Барер. — Слышал просто. Эро де Сешель был знаком с Сен-Жюстом прежде. Занимательные вещи творил твой ненаглядный Антуан. Эро — товарищ Дантона, то есть тот тоже в курсе. — Поздравляю, — вздохнула она. — Надеюсь, меня ты этими историями развлекать не собираешься. Бертран остановился и, прищурившись, склонил голову. — Если тебе неинтересно, то на предмет чего ты второй день торчишь перед его кабинетом? — Буду просить перевода в другой регион, — вздохнув, ответила она. — Или увольнения. Увидев, как поползли брови Барера, добавила: — Я просила Вадье подписать, а он отмахнулся, сказал, что сейчас некогда и если мне к спеху, то пусть подпишет Сен-Жюст. Типа у него полномочий больше. Бертран несколько секунд молча глядел на нее. — Думаешь, поможет? — спросил он наконец. Она не ответила. — Мина, — позвал Барер, дотрагиваясь до ее щеки. — Не надо, — шепотом попросила она. Бертран не стал настаивать. Вместе они добрались до кабинета Антуана. — Гражданин Сен-Жюст у себя? — спросила Мина секретаря. — Нет, — ответил тот. — И не знаю, когда будет. — Ничего, подожду, — сказала она, усаживаясь на ступеньки. Барер только покачал головой, но вслух ничего не сказал и, обогнув Мину, стал спускаться по лестнице. Ей, впрочем, очень скоро надоело ждать. В конце концов, не сегодня, так завтра, появится же он однажды. Но ни завтра, ни послезавтра тоже ничего не изменилось в ее положении, да и не удивительно — не до того было! Процесс Дантона близился к развязке. Развязке, исход которой был всем известен заранее. Смотреть, как голова одного из ключевых персонажей революции отделится от плеч, она не пошла. Зачем, когда вскоре об этом рассказывал весь Париж? Вопреки ожиданиям на сей раз не было ни криков, ни проклятий, ни радостных танцев по поводу разоблачения предателей. Никто не плясал карманьолу, не глумился над смертниками, народ просто молча провожал повозку, в которой ехало двенадцать человек. Дантон держался спокойно. Он, в отличие от других, не сел на скамью в телеге, которая везла осужденных на казнь, а остался стоять. А вот Демулен являл собой зрелище жалкое. — Я — Камил Демулен! — взывал он к торжественно молчащей толпе. — Неужели вы не узнаете меня? Люди, я — Камил Демулен! — Молчи! — одернул его Дантон. — Умри с достоинством. Когда повозка проезжала мимо Дворца Равенства, он вдруг повернул голову в его сторону. В окнах, некоторые из которых были открыты ввиду теплой погоды, повсюду были видны люди, наблюдавшие за процессией. — Робеспьер! — громко крикнул Дантон. — Я жду тебя. Ты вскоре последуешь за мной. Взойдя на эшафот, он на пару секунд подставил лицо солнечным лучам, желая в последний раз насладиться этим миром. — Покажи им мою голову, палач, — велел он, делая шаг к гильотине. — Пусть все шакалы знают, что лев мертв.** И хотя казнь дантонистов сама по себе являлась целевым моментом всего дела, она, к сожалению, была далеко не последним звеном. Вслед за ними потянулась вереница тех, кто был близок к умеренным, водил дружбу с кем-либо из них. Судьба Люсиль тоже не была решена. Когда Мина уже совершенно отчаялась, что хоть кто-то обратит внимание на ее прошение, ей удалось застигнуть Антуана на месте. Тот недовольно глянул на бумагу и, смяв ее, бросил в мусорное ведро. — Это твой ответ? — спросила Мина. — Считай, что да, — ответил он. — Каковы бы ни были наши с тобой личные разногласия, мы не вправе переносить их на дело. — У нас с тобой нет личных разногласий, мы с тобой едины в желании, чтобы духу моего тут не было, — возразила она. — Это не так, — нахмурился Сен-Жюст. — Неужели? — иронично отозвалась Мина. — Значит, мне показалось, что ты обещал удалить меня от двора. — Не показалось, — сказал Антуан. — Но тогда я психанул, а это дурно. Мое обещание было контрпродуктивным, и вскоре я изменил свое мнение. — Да, я в курсе, что у тебя свои циклы, — сухо заметила Мина. — А что это меняет? Я новое прошение подам. — Приспичило тебе уехать, однако, — он во что бы то ни стало решил сохранять спокойствие. — В деле революции женщине опасно, ты же сам говорил, — напомнила она. — А в Париже шанс попасть под раздачу возрастает в разы. И без разницы, преследуешь ли ты цели контрреволюции или просто пытаешься защитить свою семью. — Полагаю, ты сейчас намекаешь на Люсиль Демулен. — Как ты догадлив, — съязвила Мина. — И когда ее повезут следом за мужем? — Если я скажу, что мне плевать, ты поверишь? — Отчего же нет? — невозмутимо отозвалась та. Антуан указал на стопку бумаг, лежащую под его руками. — Видишь это? — спросил он и, не дожидаясь реакции, ответил. — Это текущие вопросы, которые нужно решить. И это только за сегодня. Так что прости, что мне слегка не до того. В последнее время на Сен-Жюста все валилось как на Серсею Ланистер***. Только стабилизировали армию, как обострился вопрос продовольствия. Только разделались с продовольственным кризисом, как разбуянились фракции. Не успели разобраться с ними, как границы снова оказались под угрозой, к тому анти-религиозные метания все еще не закончились, и экономика оставалась нестабильной несмотря на всевозможные разверстки и фиксации цен и зарплат. Сначала ему нравилось чувство контроля, так как природа его требовала все учесть, обо всем иметь представление, но чем влиятельнее он становился, тем больший груз давил на него и в какой-то момент он поймал себя на мысли, что однажды эту штангу не возьмет. Как же так, спрашивал себя он, ведь это то, к чему ты стремился — держать руку на пульсе событий, разве не об этом ты всегда мечтал? Жаль только никто не сказал ему, что чтобы быть хорошим менеджером, необязательно взваливать все на себя. А если бы и сказал, то все равно толку мало, потому, что Сен-Жюсту, очевидно, нравился сам процесс. Однако, с неуклонно возрастающей загруженностью он еще был способен как-то справляться. Гораздо хуже оказалось все на личном фронте. Максимилиан, видимо, чтобы Сен-Жюсту жизнь не казалась малиной, внезапно завел разговор о том, чего обычно не касался. — Ну и когда помолвка? — спросил он в лоб. — Чья? — не понял Антуан. — Что значит «чья»? — Робеспьер многозначительно развел руками. — Твоя с Анриеттой. Разве ты не собирался сделать ей предложение? Антуан внутренне весь подобрался. Об Анриетте он как-то позабыл между делом. Виду, что в замешательстве, он, впрочем, не подал. — После твоего почти неприкрытого признания ни у кого не осталось в этом сомнений, — продолжал Максимилиан как ни в чем ни бывало. — Но я-то знаю тебя, у тебя одна работа на уме. А ведь так и молодость пройдет, погляди хоть на меня. Так когда же? — Сейчас точно не ко времени, — невозмутимо ответил Антуан и формально был прав, так как дело дантонистов в тот момент еще не было закрыто. — Разберемся с умеренными, и можно будет обсудить личные дела. Конечно, он прекрасно понимал, что времени на личные дела не найдется и позже. Но это понимал и Максимилиан, поэтому хоть и склонил согласно голову, но в глазах его мелькнул какой-то особенный жесткий огонек. — Между нами, девочка без ума от тебя, — его голос звучал все так же ласково. — Филипп просил меня не говорить, но в этом нет ничего стыдного. Видел бы ты, как при одном упоминании о тебе заливаются нежным румянцем ее щечки. Влюбленная девушка — что может быть прелестней? — Влюбленные девушки часто наделяют объект своих чувств качествами, которые им несвойственны, — заметил Антуан. Максимилиан рассмеялся. — Что правда, то правда, — сказал он. — И все же не годится обращаться с ними жестоко. Да и ты ведь не способен на жестокость, разве не так? — Ты о чем? — спросил Сен-Жюст. — Я слышал будто давно, еще в пору твоей неразумной юности ты будто бы был менее аккуратен с девушками, — серо-зеленые глаза из-под очков глянули так, что у Антуана вдруг похолодело внутри. Неужели Робеспьер знает? — Я, разумеется, не поверил ни одному слову, — мягко продолжал Максимилиан, но взгляд его не терял остроты. — Уверен, ты не способен на такие низости. Максимилиан прекрасно знал, где давил — чувство вины и стыда было мощнейшим рычагом для управления человеком, которого не даром прозвали мечом революции, неподвластным простым соблазнам, рыцарем без страха, но — увы — не без упрека. И Антуан почувствовал, что не сможет сказать Робеспьеру правду. Что Анриетта его не интересует, что все это случилось потому, что Мина вывела его из себя и он, в запальчивости, сделал то, чего делать не следовало, что все это была дурная, злая шутка… Впервые за все это время он подумал о сестре друга — ей-то теперь будет каково, когда все вокруг считают ее почти невестой?**** И получается, что Максимилиан заблуждается насчет своего молодого соратника, а тот еще как способен на низости! Все, что угодно готов был Сен-Жюст вытерпеть, только не вновь это гадкое чувство стыда за самого себя. — Мои великодушные хозяева планируют устроить небольшие посиделки когда с Дантоном будет покончено, — сказал Максимилиан. — По-моему это весьма подходящий момент. Больше к этой теме он не возвращался, но Антуан понимал, что Робеспьер не забудет об их разговоре. Несколько раз у него в мозгу промелькнула мысль о командировке в армию, но это очень уж смахивало на бегство, и он гнал эту постыдную мысль прочь. Поэтому, когда Мина положила перед ним заявление об уходе, это только еще больше раздраконило его. «Еще одна!» — подумал он. Если бы он сам мог вот так взять и уйти! Только как уйдешь? Куда кроме могилы? Кстати, о могиле! Несмотря на то, что Антуану было действительно чихать на все, что связано с Демуленом, он не мог не согласиться с Миной по вопросу расправы над женщинами и детьми. И поэтому, когда Комитет приступил к решению дальнейшей судьбы Люсиль, он все-таки высказался против смертной казни. — Ареста до конца поражения контрреволюции будет достаточно, — предложил он. — В конце концов она — мать твоего крестника. За грехи отцов дети отвечают только в обществах на низком уровне развития. Каковы бы ни были преступления родителя, мальчика не стоит лишать матери. Бледное лицо Максимилиана выглядело сосредоточено и торжественно. Он молча вертел в руках очки, протирая дужки платком. — В самом деле, Максимилиан, — подхватил Барер. — Вы ведь были так близки в своё время. Неужели тебе ни капельки ее не жалко? «Ну зачем?» — почему-то мелькнуло в голове у Антуана. Робеспьер водрузил наполированные до блеска очки на переносице. — Личные привязанности не должны влиять на беспристрастность суждений, — решительно сказал он. — Она преступила закон, а преступник, кто бы он ни был, должен понести наказание. Мне жаль! С этими словами он взял перо и первым поставил подпись на бумаге с приговором. Вслед за ним потянулись остальные. Люсиль и впрямь была виновна, а на допросе и не пыталась скрыть свои намерения, поэтому надежды на ее спасение не было с самого начала. И все же Антуан не мог отделаться от неясного чувства, которое сам себе не мог бы объяснить — Максимилиан после слов Барера отозвался очень быстро, словно не желал, чтобы его дальше уговаривали. Или словно уже принял решение… Отказ Сен-Жюста еще больше озадачил Мину. Нет, она могла бы взять и просто не выйти на службу или назло собраться и уехать, но что греха таить — она тоже имела склонность поддаваться сиюминутным импульсам и предпринимать маневры, о которых впоследствии она могла и пожалеть. В Париже у нее была работа, стабильный доход, она была на хорошем счету на службе… Перечеркнуть все это ради мужика, который сам не знает, чего он хочет — а разумно ли такое решение? Про себя Мина выразилась короче в три раза и раза в четыре грубее. Будь ей восемнадцать, может быть, она и поддалась бы искушению сделать эффектный жест, но сейчас она понимала, что зрители, ввиду отсутствия оных, эпичность сцены не оценят. Она решила все-таки извлечь выгоду из создавшегося положения. Хотя она не была уверена в существовании хоть какого-то подобия трудового кодекса, но все же автономно определила собственные права на рабочем месте. У нее твердый график — отлично! Никаких переработок! У нее есть список прямых обязанностей — вот ими она и займется, хватит с нее самодеятельности. Ну и само собой, у нее есть обеденный перерыв, сколько можно издеваться над своим организмом? Как раз в обеденный перерыв она и попала в эту толпу. Она в который раз удивилась, сколько праздношатающегося народу можно увидеть на улицах столицы в будничный день. Причина скопления была ясна сразу же — опять кого-то казнили. Обычное дело в последнее время. Однако, на сей раз повозка ехала непривычно легко, но и это объяснилось просто — с введением принципа «амальгамы» казни приобретали коллективный характер, а сейчас в повозке везли всего двоих и одна из них была женщиной. Это была Люсиль. Мина не собиралась смотреть, как ее казнят. Она никогда не понимала, что люди находят в этом зрелище. Ладно, у них нет телевизора, компьютера, прочих развлечений, но в процессе убийства-то что развлекательного? И все же, повинуясь течению толпы, она прошла по улице, намереваясь вывернуться в ближайшем переулке. Люсиль держалась хорошо. На ее красивом бледном лице не было ни намека на смятение. Плечи ее были расправлены, она сидела прямо и спокойно и не предпринимала попыток обращаться к окружавшим ее людям, как это делал несколькими днями раньше ее супруг. Достоинство, с которым эта женщина восприняла неизбежное, безусловно заслуживало уважения, и Мина с сожалением окинула взглядом все вокруг — через каких-то пару минут красота этого мира будет уже недоступна прекрасным глазам Люсиль Демулен, вздохнула она. На этой минорной ноте она уже совсем было собралась распрощаться с процессией, как вдруг в толпе ее внимание привлек один человек. Сначала она скользнула было взглядом по его фигуре, потому, что абсолютно ничего примечательного в ней не было. Этот человек был среднего роста, щуплый, невзрачный и всем своим видом скорее припоминал мышь, сравнение с которой только укреплялось при виде его плаща непонятного цвета, то ли черного, то ли грязно-серого. Именно этот предмет и обратил на себя внимание Мины. Учитывая то, что весна уже вступила в свои права, плащ уже и не требовался, и сейчас в толпе выглядел достаточно инородно, хотя, конечно же, мало ли кто во что был одет. У мужчины были тонкие волосы до скул, тоже какого-то невнятного пепельного оттенка, которые мешали отчетливо разглядеть его лицо, которое, тем не менее, показалось Мине знакомым. Она, повинуясь скорее инстинкту любопытства, чем какому-то реальному подозрению, пробралась сквозь толпу ближе к заинтересовавшему ее человеку, стараясь действовать так, чтобы он не заметил. Впрочем, тот не глядел по сторонам, взгляд его был устремлен на фигуру Люсиль, и ничего другого человек, казалось, не замечал. Когда порыв ветра откинул пряди волос с его лица, Мина наконец смогла увидеть его профиль. У него была бледная, почти серая кожа, изрытая на щеках следами от оспы, на переносице его аккуратного носа отчетливо виднелись углубления от постоянного ношения очков, тонкие губы казались почти белыми, так сильно мужчина их сжимал, подавляя волнение, которое выдавала вздымавшаяся под плащом грудь. Это был Робеспьер!