Дожить до термидора

Не будь Мина абсолютно уверена в том, что Максимилиан Робеспьер слеп как крот, она бы решила, что этот человек дурит общественность последние лет двадцать. Однако, он шел, устремив взгляд на повозку, которая находилась на приличном расстоянии от него, так, словно у него каким-то чудом прозрели глаза. Он ни разу не запнулся, хотя под ноги не смотрел вовсе, а выражение лица у него было взволнованным и торжественным словно у первоклашки, который идет на перекличку. Понятно, для чего ему понадобился плащ — всегда аккуратно и несколько старомодно одетый Робеспьер бросался бы в глаза в толпе простого народа куда сильнее, чем человек, одетый не совсем по погоде. Наверняка он накинул плащ на выходе из Дворца Равенства, чтобы его не узнали, и его действительно не узнавали без ставших визитной карточкой очков и парика. Странно, что Мина была единственной во всей толпе, кто опознал в этой блеклой фигуре одного из самых значимых людей Франции. Она не успела развить эту мысль, как процессия въехала на Площадь Согласия. Люсиль, повернув голову, взглянула на возвышение, где через пару минут должна была закончиться ее земная дорога. Даже сейчас, при виде гильотины, она нисколько не переменилась в лице, черты ее были по-прежнему спокойны. Когда борт повозки откинули, освобождая проход на помост, она невозмутимо шагнула навстречу палачу, словно шла не на смерть, а в гости к добрым друзьям. Робеспьер, не отрывая от нее глаз, пробирался ближе к помосту, а за ним Мина, которая по-прежнему старалась оставаться для него незаметной, хотя и так ясно было, что пока Максимилиан смотрит на Люсиль, можно не опасаться, что он заметит кого-то другого. Сосредоточенная на объекте своего наблюдения, Мина не смотрела на казнь. Она только слышала. Вот грохнула доска, к которой привязали тело осужденной, вот заскрипел подъемный механизм, зашуршало ползущее вверх лезвие, специально изобретённое настолько тяжелым, чтобы с одного удара перерубить даже бычью шею*… Максимилиан замер, словно вдруг позабыл как дышать, а Мина почему-то подумала, что в фильмах в этот момент обычно начинается барабанная дробь. Но никакой дроби на сей раз не было, единственным стуком был удар опустившегося до предела лезвия, да глухой звук падающей в корзину головы с противным хрустом отделившейся от плеч. На помост хлынула кровь. Робеспьер конвульсивно дернулся, рот его приоткрылся словно в немом вскрике, губы дрогнули от судорожного вздоха. Он сделал шаг ближе к помосту, к тому месту, где по желобу стекала кровь казненной, вытянул руку из-под плаща и кончиками пальцев дотронулся до мгновенно остывающей темной жидкости. Мина так увлеклась зрелищем, что совершенно забыла об осторожности, и теперь, стоя всего в паре шагов от него, смотрела на него в упор. Максимилиан словно почувствовал на себе ее взгляд. Воровато оглянувшись, он увидел ненавистную ему англичанку, и никогда еще в его всегда непроницаемых глазах не читалось такой лютой змеиной злобы, как в этот момент. Губы его внезапно расползлись в гадкой усмешке. Запачканной рукой он зачерпнул чернеющую кровь, которая совсем недавно текла в жилах женщины, которую он некогда безмерно обожал. Ладонь его окрасилась кровью, Максимилиан молча поднес ее к лицу, по-прежнему не спуская глаз с Мины, и его губы искривила гримаса ледяной ненависти, такой, что Мина содрогнулась, поняв, что не выдержит этого взгляда. Она развернулась, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле, порываясь выскочить наружу, и не разбирая дороги, бросилась прочь с площади, подальше от этого страшного места, от этого страшного человека. Во Дворец Равенства она не вернулась, прямиком рванув к себе. Захлопнув дверь, она привалилась к ней спиной, словно кто-то преследовал ее и мог в любую минуту ворваться в ее крошечную квартирку. Она закрыла глаза и задержала дыхание, пытаясь угомонить колотящееся сердце. Робеспьер видел ее на площади, понял, что она следила за ним, что видела его, когда тот не хотел быть увиденным… Он и раньше-то к ней не пылал симпатиями, а после сегодняшнего происшествия и вовсе со свету сживет. Нет, отсюда нужно делать ноги и чем скорее, тем лучше. Она сорвалась с места, рывком открывая шкаф, выволакивая содержимое на середину комнаты. Надо взять только самое необходимое, подумала Мина, чтобы не привлекать внимания багажом. Хотя, конечно, багаж ее вряд ли впечатлил бы случайных наблюдателей, но мало ли. За стопкой рубашек, у стенки стояла коробка, где она хранила всякие мелкие вещи. Мина внезапно остановилась. Открыв коробку, она извлекла оттуда самое ценное, что в ней было — камень. Стоп, подумала она, без паники! Прежде, чем паковать вещи, надо понять, куда с этими вещами на выход. Положим, на территории Франции она еще способна передвигаться с имеющимися документами, а вот проедет ли она через границу с теми липовыми паспортами, что у нее есть? Может быть, стоит смастерить новый? А в какую сторону? Может в Америку? Она непроизвольно вертела камень в руках и чем дольше он грел ее ладонь, тем больше она успокаивалась, словно минерал впитывал в себя ее тревогу. Наконец она настолько расслабилась, что даже нашла в себе силы сесть. Глядя на красный обломок, она вдруг поймала себя на мысли, что он словно гипнотизирует ее, словно обладая собственной волей и желаниями, словно пытается ей сообщить, что делать. Эта мысль была, разумеется, дикой, однако Мина была слишком расстроена, чтобы прислушиваться к голосу разума. Ей вдруг захотелось избавиться от него, показалось, что это принесет ей освобождение. Может быть, ей следует поехать в Блеранкур и бросить его на порог дома, где она его нашла? Но зачем? Чтобы пару столетий спустя снова найти его и снова оказаться здесь, чтобы снова и снова возвращать его на место? Неужели она попала во временную петлю? Неужели это ее персональный День Сурка, деланный на заказ для клиента с фантазией? Боже, ну и бред! Она тряхнула головой, отгоняя дурацкие мысли. Чего только не придет в голову с перепугу. Не поедет она ни в какой Блеранкур. Она вообще никуда не поедет, пока не оценит ситуацию. В самом деле, чего она так вскинулась вообще? Испугалась? Нервишки шалят? Бывает. Ничего особенного по большому счету не произошло и Робеспьеру не из-за чего ее преследовать. Присутствие при публичной казни — дело вполне законное, а что ей там показалось да почудилось… Так когда кажется, креститься надо! И даже если она кому-нибудь расскажет о том, какой страх на нее нагнал бешеный взгляд Максимилиана, над ней только посмеются, посоветовав попить валерьянки. Она посмотрела на кавардак, который сама только что устроила. Вот как есть истеричка! А вроде раньше не была. Или была? Из раздумий ее вывел стук в дверь. Она поднялась и открыла, на пороге стоял консьерж. — Вам тут какой-то мелкий записку принес, — сказал он, протягивая Мине клочок бумаги. Она развернула его и прочитала содержимое. Записка была коротенькой, Элиза срочно звала ее к Дюпле. Что за срочность, нахмурилась Мина. Уж не рожать ли собралась ее подружка, вроде рано еще, хотя кто его знает наверняка. Идти в дом Дюпле по понятным причинам не хотелось, но она только что убеждала себя, что нет причин для паники. — Вы обещали мне вставить замок, — напомнила она консьержу. — Конечно, — кивнул он. — Сейчас же этим займусь. У Дюпле ей открыла Элеонора, которая и проводила гостью в комнату Элизы. Вид у гражданки Леба был вполне цветущий. — Что за срочность? — спросила Мина, целуя подругу в щеку. — Ребенок? — Пинается, — пожаловалась Элиза. — А как ты хотела — иметь мальчика? — утешила ее подруга. — Привыкай. — Может небо сжалится надо мной и будет девочка, — выразила надежду будущая мать. — Но я не за этим тебя позвала. У нас сегодня небольшое торжество и я хотела, чтобы ты хоть немного отвлеклась от своей бесконечной работы. — Да? И по какому же случаю? Элиза хитро улыбнулась. — Вообще-то, это сюрприз, — ответила она. — Потерпи немного, Филипп все скажет, когда придет время. В этот момент дверь приоткрылась и в комнату золовки вошла Анриетта. Сегодня она была особенно красива. На ней было платье пурпурного цвета, которое было ей исключительно к лицу, оттеняя все достоинства, которыми ее наградила природа. Рядом с такими красавицами Мине всегда становилось не по себе; она чувствовала себя каким-то гадким утенком. — Это точно какое-то семейное торжество, — попыталась отвертеться она. — Уверена, мне на нем не место. — Для каждого есть место, дорогая, — идеальные губы Анриетты изогнулись в усмешке. — И для вас найдется свое. Мина с недовольством посмотрела на девушку — в голосе той явно чувствовалась издевка. — Но тебя надо переодеть, — сказала Элиза. — Мама будет недовольна, когда увидит женщину в мужском платье. Ты знаешь, каких она старомодных взглядов. Анриетта, подружка, одолжи Мине что-нибудь на вечер, а потом спускайтесь в гостиную. С этими словами она отправилась помогать матери, оставив неофициальных соперниц вдвоем. Анриетта не стала капризничать и позволила Мине выбрать, что той нравилось, в полной уверенности, что никому не под силу затмить ее сегодня. Переодеваться в присутствии Анриетты было стремно, но Мина старалась не подавать виду, чтобы ненароком не обнаружить истинную причину этого дискомфорта. Анриетта развернула ее спиной к себе и взялась за шнурки на талии. — Что у вас с Антуаном? — вдруг спросила она, туго затягивая шнурки. — С Антуаном? — Мина оторопела от такого двойного удара. — А что у нас с ним может быть? — Не знаю, — спокойно ответила та. — Потому и спрашиваю. — С чего вдруг такой интерес? — Вы любовники? — эта девушка явно не боялась вопросов в лоб. — Мы — коллеги, — стараясь держать себя в руках, ответила Мина. — Разве одно другому мешает? — не отставала та. — Некоторым, наверное, нет. Мне бы мешало. Анриетта невозмутимо продолжала шнуровать платье. — Врете вы все, — сказала она, помолчав. — Я видела, как он смотрит на вас когда думает. Кроме того, он прислушивается к вашему мнению, а в случае с Антуаном это еще важнее, чем любые взгляды. Она наконец-то закончила с завязками. Мина мгновенно повернулась к ней лицом. — Даже если так, вам-то что до этого? — спросила она. Анриетта вскинула точеную головку. — Вы не сумеете сделать его счастливым, — ответила она. — Вы с ним слишком похожи, все время пытаетесь друг другу доказать, кто главнее и ни один не хочет уступить. Такому мужчине, как Антуан, в женщине нужна покорность и кротость, а в вас нет ни того, ни другого. — Я так понимаю, у вас всего этого в избытке? — разговор начал Мину раздражать, кроме того она не могла отделаться от дурного предчувствия. Для чего Анриетта завела эти речи и говорит с ней таким странным тоном? Красавица загадочно улыбнулась. — Думаю, нам пора идти вниз. Они спустились в гостиную, и Мина поняла, что предчувствие не обмануло ее — помимо стандартных членов семьи присутствовал и Сен-Жюст. Правда, не было Робеспьера, которому нездоровилось — и то хлеб. Сообщила об этом хозяйка дома, не чаявшая в своем жильце души. — Как жаль, что наш дорогой Максимилиан расхворался, — сказала она. — Вернулся домой совершенно не в себе, задыхался. Он совершенно не бережет себя. — Это бывает от избыточной крови, — сухо заметила Мина. Антуан бросил на нее взгляд исподлобья, но, поскольку разговоры о делах были на семейных посиделках запрещены, то промолчал. — Его отсутствие не помешает нам отпраздновать радостное событие, — сказал Филипп, открывая бутылку вина и разливая его по бокалам. — Антуан, тебе слово. Сен-Жюст внезапно побледнел, но все же поднялся, набирая в грудь воздуха. Мина же почувствовала, словно в ее живот внезапно вонзили острый нож. Каким-то шестым чувством она почуяла, что он сейчас скажет, поняла причину столь странного поведения Анриетты. Ей стало нечем дышать. — Я не раз говорил и не раз повторю, что сила обстоятельств приводит нас к вещам, о которых мы прежде не смели и помышлять, — произнес он серьезно. — На этот раз она требует от меня мужества и откровенности побольше, чем на поле брани, ибо там мы противостоим оружию менее опасному, чем чары женской красоты. Анриетта польщенно улыбнулась, подбадривая взглядом оратора. Мина же замерла, боясь того, что он произнесет в следующий момент. Антуан опустил глаза, не глядя ни на одну, ни на другую. — Я хотел бы перед лицом свидетелей просить руки той, которая очаровала меня бесповоротно. Чья красота пленила мой взор, а достоинства — разум. Той, которая — я уверен в этом — послана мне провидением и которой я буду принадлежать безраздельно, пока смерть не разлучит нас. Щеки Анриетты покрылись прелестным румянцем и все присутствовавшие невольно устремили взгляды на молодую девушку, любуясь ее красотой. Если бы кто-нибудь в этот момент поглядел на говорившего, то увидел бы, что смотрит тот вовсе не на Анриетту, что взор его, полный отчаяния, устремлен на Мину. Хуже всего, впрочем, было то, что и сама Мина этого не видела — она отвернулась, чтобы никто не мог заметить, каким влажным блеском заблестели ее глаза. — Сколько комплиментов, сестричка, — подмигнул Филипп Анриетте. — Что же ты, согласна? — Да, — тихо ответила та, глядя светящимися от счастья глазами на Антуана. — За это стоит выпить, — довольно произнес Морис Дюпле, передавая вино. И Мина с ним согласилась. Стоит выпить! Не чокаясь! Она осушила свой бокал залпом — растягивать удовольствие она была не в состоянии. Она вообще испытывала острое желание встать и уйти, но это было невежливо по отношению к хозяевам и к Элизе, которая не подозревала, какую пытку устроила подруге. Приходилось терпеть и ждать подходящего момента, чтобы убраться восвояси, но момент все никак не подворачивался. — Жаль, Максимилиан не может быть сейчас с нами, — опять завела Мари Дюпле. — Он мог бы развлечь нас сейчас декламацией. Что-нибудь романтично-нравоучительное сейчас оказалось бы весьма кстати. — Не беда, мама, — утешила ее Элиза. — У нас ведь есть Мина. Спой нам ту балладу, которую ты исполняла в прошлый раз. Милый, принеси гитару. Но повторяться Мине не хотелось. Петь, правда, тоже не хотелось, но вино слегка дало в голову, поэтому неожиданно для самой себя она согласилась. — Я знаю другую, — сказала она. — И она тоже про любовь. Надеюсь, будет к случаю не хуже, чем нравоучительная декламация. Она взяла аккорд и хрипловатым от вина голосом начала… «– Слушай, — вымолвил наконец священник, и необычайный покой снизошел на него. — Ты все узнаешь. Я скажу тебе то, в чем до сих пор едва осмеливался признаваться самому себе, украдкой вопрошая свою совесть в те безмолвные ночные часы, когда мрак так глубок, что, кажется, сам бог уже не может видеть нас. Слушай! До встречи с тобой я был счастлив, девушка!..»** «Так и было» — внезапно подумал Антуан. Так и было! До встречи с Миной он действительно был счастлив. Пусть не так, как все, пусть по-своему, но счастлив в своей ледяной непреклонности, в своей решимости перестать быть человеком и отринуть то, что сдерживало его на этом пути. Ни вынужденная жестокость, ни пролитая кровь не смущали спокойствия его души — он был всего лишь мечом на службе революции. Меч не знает жалости, не чувствует ни страха, ни стыда, меч кристально чист перед лицом совести, ибо человеческие мерки над ним не имеют господства. Она разбила лед его решимости и бередила воды его сомнений, не позволяя осколкам срастись так, чтобы лишь рваные шрамы напоминали о минувшем. «– И я! — прошептала она еле слышно». И она была счастлива, упиваясь своей детской любовью, обожанием к человеку, истинная природа которого была далека от созданного ею самою образа. Любя вымышленного Сен-Жюста она воплощала то, чего не получала в настоящем мире, не потому, что не могла. Она не хотела, была не готова. Это чувство стало для нее смыслом и прибежищем, наполняло ее иллюзией собственной утонченности, возвышая ее над низменными желаниями окружающих людей. Она хотела быть не такой, как все. И была! И была счастлива. Пока все-таки не встретила его. «Да, я был счастлив, по крайней мере, я мнил себя счастливым. Я был невинен, душа моя была полна хрустальной чистоты. Надменнее, лучезарнее, чем у всех, сияло чело мое! Священнослужители учились у меня целомудрию, ученые — науке. Да, наука была для меня всем. Она была мне сестрой и любовницей, и ни в ком другом я не нуждался. Лишь с годами иные мысли овладели мной. Увы, если ныне я сражен, то в этом повинен бог, который, сотворив человека и дьявола, не одарил их равной силой. Слушай. Однажды… Тут священник остановился, и узница услышала хриплые, тяжкие вздохи, вырывавшиеся из его груди. Он продолжал: – …однажды я стоял облокотившись на подоконник в моей келье… Какую же это книгу читал я тогда? О, все это словно вихрь в моей голове! Я читал. Окна моей кельи выходили на площадь. Вдруг слышу звуки бубна. Досадуя, что меня потревожили в моей задумчивости, я взглянул на площадь. То, что я увидел, видели и другие, не только я, а между тем зрелище это было создано не для глаз человека. Там, в середине площади, — был полдень, солнце стояло высоко, — плясала девушка. Создание столь дивной красоты, что бог предпочел бы ее пресвятой деве и избрал бы матерью своей, он бы пожелал быть рожденным ею, если бы она жила, когда он воплотился в человека! Девушка, то была ты! Изумленный, опьяненный, очарованный, я дал себе волю глядеть на тебя. Я до тех пор глядел на тебя, пока внезапно не дрогнул от ужаса: я почувствовал себя во власти чар!.. Тогда я понял, что это дьявольская западня, и уже не сомневался, что ты послана адом и послана на мою погибель. Так я думал. Тут священник взглянул в лицо узницы и холодно добавил: – Так я думаю и теперь...» Все слушавшие притихли и, казалось, даже перестали дышать. Филипп осторожно сжал руку Элизы, которая замерла, прижимая платок к груди. «Знаешь ли ты все, что я выстрадал? О девушка, сжалься надо мной! Ты мнишь себя несчастной! Увы! Ты не знаешь, что такое несчастье! О! Любить женщину! Быть священником! Быть ненавистным! Любить ее со всем неистовством, чувствовать, что за тень ее улыбки ты отдал бы свою кровь, свою душу, свое доброе имя, свое спасение, бессмертие, вечность, жизнь земную и загробную; сожалеть, что ты не король, не гений, не император, не архангел, не бог, чтобы повергнуть к ее стопам величайшего из рабов... О, это поистине клещи, раскаленные на адском пламени! Как счастлив тот, кого распиливают надвое или четвертуют! Знаешь ли ты муку, которую испытывает человек долгими ночами, когда кипит кровь, когда сердце разрывается, голова раскалывается, зубы впиваются в руки, когда эти яростные палачи, словно на огненной решетке, без устали пытают его любовной грезой, ревностью, отчаянием! Девушка, сжалься! Дай мне передохнуть! Немного пепла на этот пылающий уголь! Утри, заклинаю тебя, пот, который крупными каплями струится с моего лба! Дитя, терзай меня одной рукой, но ласкай другой! Сжалься, девушка! Сжалься надо мной!... Анриетта бросила на нареченного встревоженный взгляд и он улыбнулся в ответ успокаивающе, но в тот же миг отвел глаза, подавляя в глубине души зародыши раздражения. Зачем эта девушка стоит так близко, словно имеет на это право? Не потому ли, что он сам внушил ей надежду на взаимность, заставил ее верить в то, чего нет, только для того, чтобы оградит самого себя от боли? Видит бог, Анриетта не нужна ему, она ему никто, но Мина знает ли об этом? Это Мина та, что точит его сознание словно червь грызет дерево, день за днем, пядь за пядью пробуравливая столетний ствол насквозь. А что он даст ей взамен кроме терзаний, кроме разочарования и несбывшихся надежд? Он до хруста стиснул зубы. Он хотел оградить от боли одну, но вместо этого подставил под удар другую, ту, ради которой он отдал бы последнюю каплю крови. Он только сейчас ощутил в полной мере, что любит ее как никого прежде и только сейчас в полной мере осознал, что может ее потерять. Да что там — может! Он уже потерял ее и на этот раз он всецело виноват в этом сам. Так что ей стоит сжалиться над ним и забыть его как дурной сон, как неприглядную болезнь и не возвращаться к воспоминанию уже никогда? Разве это не будет милосердней? «Священник пополз к ней на коленях. – Умоляю тебя, — закричал он, — если в тебе есть сердце, не отталкивай меня! О, я люблю тебя! Горе мне!.. Сжалься! Если ты исчадие ада, я последую за тобой. Я все для этого совершил. Тот ад, в котором будешь ты, — мой рай! Твой лик прекрасней божьего лика! О, скажи, ты не хочешь меня? В тот день, когда женщина отвергнет такую любовь, как моя, горы должны содрогнуться. О, если бы ты пожелала! Как бы мы были счастливы! Бежим, — я заставлю тебя бежать, — мы уедем куда-нибудь, мы отыщем на земле место, где солнце ярче, деревья зеленее и небо синее. Мы будем любить друг друга, мы сольем наши души и будем пылать вечной жаждой друг друга, которую вместе и неустанно будем утолять из кубка неиссякаемой любви!» Она не смотрела в его сторону, она и так знала, что Антуан тоже не глядит на нее. Он смотрит в сторону Анриетты. И как ни горько было, Мина даже не могла как следует на него сердиться, она понимала. Разве сама она Антуану пара? Разве когда-нибудь была? И все же от тоски у нее свело судорогой все внутренности. Она как никогда прежде почувствовала насколько он дорог ей, насколько ее жизнь без него подобна бесплодному песку пустыни, и в то же время как никогда остро ощутила безысходность своего положения. Она ведь знала, что будет дальше, другие не знали, а она — да! Дожить до термидора, а потом — тишина и могильный холод. И хорошо, если судьба будет милосердна к ней и позволит лечь в ту же безымянную братскую могилу, что и все, сложившие головы в тот страшный день, а если нет?.. И она отдала бы все на свете, чтобы уберечь Антуана от этой участи, увести его подальше от его судьбы, но чем она могла прельстить его свернуть с избранного пути? У нее не было даже молодости и красоты Анриетты. Все немногое, чем одарила ее природа, сожгло пламя войны, пожрали лишения. Так вдруг хоть этой юной черноглазой девочке удастся сделать то, что не под силу ей самой? Она ни словом не попрекнула бы ни одного из них — пусть будет с другой, но пусть будет жить... «Она прервала его ужасным, резким смехом: – Поглядите же, отец мой, у вас кровь под ногтями! – А! — произнес священник, отпуская ее руку. — Вы безжалостны!»... Голос Мины осекся, пальцы сорвались с нужной струны. Она бросила взгляд на Элизу, из глаз которой лились слезы. Мина вымученно улыбнулась. – Какая я глупая, – сказала она. – Расплакала тебя, а тебе вредно. – Это было так трогательно! – всхлипнула Элиза. – Жаль, что вы не жили во времена трубадуров, – сказала мать Дюпле. – Вы могли бы сделать настоящую придворную карьеру в качестве королевского менестреля. – Ну, вряд ли ей бы это удалось, - встрял в разговор Антуан. – Во всяком случае надолго. – Почему? – У нашего трубадура такой острый язык, что весьма скоро эта голова украшала бы пику на главной площади города, – сердито ответил тот. – Может быть, за политические памфлеты. А может, за связь с королевой… – Охота была расставаться с головой ради кого-то, кто этого и не оценит, - огрызнулась Мина, не глядя в его сторону. Антуан резко поднялся. – Я навещу Максимилиана, – сказал он. – Не задерживайся, – заговорщически подмигнул ему Филипп. – Мы тебя ждем обратно. Особенно некоторые. Мина отложила гитару в сторону. – Пожалуй, я тоже пойду, – сказала она. – Благодарю за гостеприимство. Я верну платье как можно скорее. – Ну что ты, - ответила Элиза. – Никакой спешки. Но ведь спешить и вправду некуда, задержись еще ненадолго. Но Мина задерживаться не захотела. Еще раз поблагодарив хозяев, она вышла из дома и поежилась от прохладного воздуха. Уже стемнело, после захода солнца было холодновато, а плаща у нее не было. Ну ничего, по дороге согреется быстрой ходьбой. Периферийным зрением она заметила как от стены отделилась темная тень. Не успела она испугаться, как тень шагнула к ней. – Я провожу тебя, – произнесла тень голосом Сен-Жюста.