Дожить до термидора

Мина выругалась про себя. Но вслух сказала: — Ты вроде к Робеспьеру пошел? — Максимилиану нездоровится, я решил его не беспокоить. — Вместо этого решил беспокоить меня? — резко поинтересовалась она. — Уже поздно, а ты в женском платье, — настаивал Антуан. — Не надо, — Мина развернулась и пошла по улице. Сен-Жюст тронулся следом за ней. — Воздух прохладный, — сказал он. — Хочешь мой плащ? — Хочу, чтобы ты оставил меня в покое, — она еле сдержалась, чтобы не крикнуть, но, похоже Антуану было безразлично, чего она хочет. Он продолжал шагать рядом, правда, разговаривать с ней уже не пытался. Хотя, что кривить душой, ей хотелось остановиться и дать ему по морде, и она очень опасалась, что если где-нибудь притормозит, то таки не сдержится. И это будет выглядеть совершенно глупо, ведь по-хорошему ей нечего Антуану предъявить, но сейчас она была так расстроена, что перспектива произвести неблагоприятное впечатление ее совершенно не пугала. Скорее удерживало нежелание устраивать водевиль прямо на улице. Завидев очертания своего дома, Мина прибавила шагу. Она открыла парадную дверь, надеясь, что выполнивший долг кавалера Антуан повернет восвояси, но, поднимаясь по лестнице, она отчетливо слышала, как входная дверь вновь открылась, и по ступеням застучали каблуки его сапог. Она скользнула было в свою квартиру, но едва успела зажечь свечу, как сильная рука надавила на створку и Сен-Жюст перешагнул через порог, закрывая за собой дверь. — Я не приглашала тебя, — дрогнувшим голосом сказала Мина. — Мина, ты злишься. Я понимаю… — Тебе здесь нечего делать, — она действительно злилась. — Позволь мне все объяснить, — попросил Антуан. — Что ты мне объяснять собрался? По каким причинам ты решил жениться на сестре друга? Так мне плевать! — Я не хотел этого, — он покачал головой. — Я не знаю, чего ты хотел. Ты и сам-то, похоже, не знаешь. — Все, что я говорил, было не для Анриетты, — лицо у Антуана было по-настоящему несчастное. — Все это было для тебя. — Какая жалость, что все тебя превратно поняли, — горько усмехнулась Мина. — До других мне дела нет. Но ты могла бы меня понять. Ты ведь всегда все понимаешь правильно. — О, да! — она стала мрачнее тучи. — Я — та самая Мина, которая всегда все понимает. Всегда рядом, всегда готова поддержать, всегда простит… И по этой причине не имеет никакой цены. — Не говори так, — воскликнул Антуан. — Ты представить себе не можешь, как ты мне дорога. Мина бросила на него гневный взгляд. — Я тебе настолько дорога, что ты сделал предложение другой на моих глазах, — ответила она. — Это действительно не каждому воображению под силу. — Мина, — попробовал оправдаться Сен-Жюст, — ты… — «Дорога мне?» — саркастически спросила она. — Я и в первый раз слышала. Так, может, сумму озвучишь, чтобы я наверняка знала, насколько? — Мина, — поморщился Антуан. Ее слова хлестали хуже кожаной плетки. — Уходи, — скрипнула она зубами. — Тебя ждут с нетерпением, особенно некоторые. — Прошу тебя, не гони меня, — почти прошептал он, опуская голову. — Ты… Я люблю тебя! Мина с недоумением поглядела на него. — Это из любви ко мне ты женишься на другой? Это Максимилиан велел тебе, я же права? — Я не сказал Анриетте «да». — Ты не сказал «нет», — Мина почувствовала, как у нее предательски зачесались глаза. — И порой, при взгляде на тебя меня гложут сомнения — ты ли это или у тебя есть двойник. — О чем ты? — О том, что Сен-Жюст, которого я видела на поле боя, бесстрашен и решителен. О том, что человек, которого я вижу сейчас перед собой — совсем не тот, кого я знаю под этим именем. — Мина, прошу тебя! — взмолился он. — За этим стоит Максимилиан? — потребовала ответа Мина. — Да, — тихо ответил Антуан. — Почему? Однажды она уже видела такое выражение на его лице. Это было в тот вечер, когда к нему в гостиницу пришла Тереза. Сейчас в его синих глазах плескалась точно такая же тоска, как и тогда. — Чтобы объяснить, мне пришлось бы рассказать то, что я хотел бы навсегда стереть из памяти, — словно через силу ответил он. — Ты не знаешь, сколько мерзости скрывает мое прошлое. И я не хочу, чтобы ты знала. Несколько секунд они молчали, не глядя друг на друга. — Это значит, что бы ты ни скрывал, Робеспьер знает об этом и управляет тобой через то, что ты желаешь скрыть, — сказала наконец Мина. — Ради него ты отречешься от меня каждый раз, когда он потребует от тебя этого. Грош цена потом твоему признанию и твоей любви. — Ты раздираешь мне душу своими словами, — простонал Антуан. — Не морочь мне голову! — зло отозвалась Мина. — Нет у тебя никакой души. И сердца тоже нет. Ни у тебя, ни у твоего драгоценного Максимилиана. Я видела его на площади, когда казнили Люсиль. Она ведь тоже была ему «дорога»! И что, когда меня повезут в телеге, ты тоже придешь посмотреть? — Зачем ты говоришь так? — Ах, прости, я, кажется, наступила кисоньке на хвостик, — она хищно прищурилась. — Тебе неприятно это слышать! Тебе больно, ты страдаешь? Но кто-то же должен однажды сказать то, что ты не решаешься. Знаешь, чего ты на самом деле хочешь? Чтобы кто-то принял решение за тебя, за тебя сказал, мол, будет так-то и так-то. Чтобы кто-то другой взял на себя ответственность, за то, что ты делаешь, и как будут себя чувствовать те, кому подфартило быть рядом с тобой. И в случае чего ты не виноват. Тебе пришлось, тебя заставили! Это все проклятые обстоятельства, будь они неладны! Мина кипела от злости, а обреченность в лице Антуана только еще больше распаляла ее. — Пожалуйста, не говори так, — умоляюще произнес Сен-Жюст. — Позволь мне доказать тебе, что я действительно люблю тебя. — Теперь это уже ни к чему, — она отвернулась. — Уходи. Антуан почувствовал себя так, словно ему внезапно перекрыли кислород. В отчаянии он дернул ее, поворачивая к себе, обхватил ладонями ее лицо и прижался губами к ее губам. Мина оттолкнула его. — Не надо, — твердо сказала она. И где-то в глубине души он понимал, что «не надо» — самое верное в данный момент решение, но когда он позже пытался осознать, что же случилось, выходило, словно на него нашло какое-то помутнение. Он был (и гордился этим) сдержанным на эмоции человеком, но сейчас все его чувства были настолько напряжены, что одного прикосновения стало достаточно для того, чтобы поднять в душе волну отчаяния. За секунду он вновь пережил то недолгое блаженство, которое наполняло его существо в те дни, когда позволил себе любить и быть любимым, осознав, что все это безвозвратно упущено и никогда не повторится. Пульсирующее сожаление об утраченном раскалывало разум, и он уже не отдавал себе отчета в том, что сделает только хуже. Вместо того, чтобы отпустить Мину, он толкнул ее к стене, наваливаясь всем телом, обхватывая так, чтобы у нее не было возможности вырваться. Он снова поцеловал ее, но на этот раз поцелуй вышел грубым. Мина почувствовала соленый привкус на губах. Дыхание его отяжелело и помимо ее воли затуманивало ее рассудок, руки Антуана бесстыдно прикасались к ее телу, сквозь ткань платья лаская бедра, спину, плечи. Под ладонями мужчины оказалась преграда шемизетки и он рванул на ней платье, освобождая из плена округлости груди… — Ты что себе позволяешь? — задохнулась она от негодования, но он словно не слышал, припадая губами к открывшемуся участку кожи, покрывая его обжигающими поцелуями, чувствуя, как водоворот страсти затягивает остатки его сознания. Однако сегодня ему не суждено было утонуть в этой пучине — собрав все силы, Мина с размаху ударила его по лицу. Удар вышел настолько сильным, что хотя и не вполне отрезвил Антуана, но заставил его выпустить Мину. И это было зря, потому, что она тут же влепила увесистую пощечину по другой щеке. А потом третью, четвертую! Самые противоречивые чувства переполняли ее — злость, обида, ревность, желание, она и сама не могла бы распознать, где заканчивается одно, а где начинается другое. Она уже не пыталась остановиться, хлестала наотмашь — и за его наглость и за его нерешительность, за то, что он так беспардонно прикасается к ней, за то, что до сих пор не сорвал с нее платье к чертовой матери, за то, что имеет дерзость целовать ее после того, как обещался другой и за то, что не сделал этого сразу же, как вошел, за каждый день в разлуке, за каждую ночь в холодной постели, за его глупость, за свое упрямство… Антуан стоял смирно, не пробуя защититься от сыплющихся на него ударов. Он только зажмурился, чтобы рассвирепевшая Мина не попала ему в глаз. Наконец силы ее иссякли. Она уперлась Антуану в грудь, чувствуя, что сейчас упадет, но тот подхватил ее, прижимая к себе. Щеки его горели, но он не замечал боли, покрывая поцелуями ее лицо, больше не встречая сопротивления. Он припал губами к ее губам и в его поцелуях звучало все то, что он не мог или не хотел сказать на словах, и она слышала это и понимала, что он хочет ей поведать без слов — не целуют так, когда безразлично, и сердце так не стучит, когда все равно. Устав сопротивляться, она ответила на его ласки, обвивая руками его шею, позволяя ему то, что нравится, а что ему нравится, она помнила. Она сама научила его этому, и ученик не отлынивал ни прежде, ни сейчас. Вторгшись в ее рот, он завладел ее языком и принялся посасывать его, не разрывая поцелуя, свободной рукой задирая подол платья, гладя пылающими ладонями бархатистую кожу на бедрах. От охватившего ее возбуждения Мина застонала, и этот стон словно электричеством пронизал все его тело. Прерывисто дыша, Антуан оторвался от ее губ. Он выпустил ее из объятий так неожиданно, что она чуть не упала на пол, внезапно лишившись опоры. Она распахнула глаза, чтобы понять, что произошло. Антуан стоял, зажмурившись, крепко закусив нижнюю губу. — Луи, — позвала его Мина охрипшим от страсти голосом. Сен-Жюст порывисто поцеловал ее на сей раз в лоб и, не говоря ни слова, стремительно вышел, захлопнув за собой дверь, оставляя ее в совершеннейшем недоумении. Что это было? Что сейчас произошло? Что за несносная привычка все делать по-своему хотению и даже не пытаться объяснить, что опять не так? Она сползла по стенке, пытаясь унять рвущееся из груди сердце. Что же за наказание с этим человеком? И за что ей это, за какие грехи? Сен-Жюст был не в лучшем состоянии. Ему даже пришлось остановиться, чтобы собраться и успокоиться. У ближайшего уличного фонтана он зачерпнул ладонью немного холодной воды, плеснул себе в лицо, задерживая дыхание и опираясь мокрыми руками о край чаши. Он был уверен, что Мина сейчас поминает его всеми бранными словами, которые ей известны и это даже справедливо, однако на сей раз его бегство имело под собой вполне четкое основание и не было вызвано аффектом или желанием причинить ей боль. Уходя, он буквально с кровью отдирал самого себя от нее, но было кое-что, что он с предельной ясностью осознал, когда град пощечин привел его в себя, выволакивая из тумана, который застелил его разум в момент безудержной страсти. За этим действительно стоял Максимилиан. Мина не раз спрашивала его, что для него значит Робеспьер. А Максимилиан действительно был для него всем. Эталоном и примером, братом и отцом, всем, что воплощало лучшее в человеке, все, у чего можно было учится, и за чем можно было следовать до конца своих дней. Максимилиан повел его за собой из тьмы себялюбия и распутства, он заставил Антуана переродиться, отринув пороки и низость и, ослепленный светом своего наставника, Сен-Жюст следовал за ним, вверяя тому все сокровенное, все, чем жил, все, чем дышал. Он не заметил, как Робеспьер, желавший безраздельно владеть душой друга, проник в его сознание, диктуя свою волю там, где не имел права ничего решать. Разве он вправе указывать Антуану, кого тому любить? Разве хоть кто-то на свете имеет на это право? Разумеется, нет, отвечал разум. Но если завтра тебе придется посмотреть Робеспьеру в глаза, если придется дать ему отпор. Сможешь? И как ни противно было признавать это, но скорее всего Мина была права — он опять уступит и позволит подчинить свою волю чужому желанию даже ценой последующего раскаяния и сожалений. Он считал, что Мину нужно удалить от Робеспьера, чтобы избежать конфликта, но теперь ему было понятно, почему попытки не давали нужного результата. Не от Робеспьера ее нужно было защищать, а от него. Не Мину надо было удалить из зоны влияния Максимилиана, а его самого, Сен-Жюста, потому, что ничего не изменится в его жизни, оставь он все как есть. В одном Мина была неправа — он не был трусом, он умел признавать свои ошибки и находил в себе силы работать над собой. Если проблема заключается в нем, то он решит ее, чтобы начать все с чистого листа. И он мог бы переспать с Миной, обещая себе разобраться во всем позже, но он хотел быть с ней честным. Когда он избавится от зависимости, которая подавляет его собственные желания, он вернется к ней, и если она действительно любит его, то поймет. Наверное было бы лучше все ей объяснить, но она все-равно не смогла бы ему помочь. Это была его битва, его сражение! Она подвела его к этому рубежу, но дальнейшее зависит только от него и только он сам может решить, выберет ли он Максимилиана или самого себя. Домой он не пошел — в таком взбудораженном состоянии ему все равно не удалось бы отдохнуть, и он решил хотя бы с пользой провести ночь. В Комитете он прошел в общий зал и застал там Карно, который, нахмурившись, читал сводки. Коллега сперва бросил было на него беглый взгляд, но что-то заинтересовало его, заставив внимательнее оглядеть вошедшего. — Что это у тебя с лицом? — спросил Карно. — А что? — невозмутимо ответил Сен-Жюст вопросом на вопрос. — У тебя никак фонарь под глазом, — хмыкнул тот. — Подрался, — коротко объяснил Антуан. — С девчонкой, что ли, дрался? Сен-Жюст смутился, но виду не подал. — С чего ты взял? — пожал он плечами, садясь. — Мужик бы тебе нос сломал, — пояснил Карно. — Первым делом. А женщины имеют обыкновение бить по щекам. — Ну, тебе виднее, конечно, ты же у нас военный, — съязвил Антуан. Карно насупился. — Ладно, хорошо, что ты пришел, — сказал он, хотя вид у него был совершенно недовольный. — С Северного фронта плохие новости. — С севера? — переспросил Сен-Жюст. — Разве положение там не стабилизировано? Я думал сейчас главная опасность прорыва в Тулоне.* — Так и было, — кивнул Карно. — Или, во всяком случае, так мы считали. Но Огюстен** уехал туда и уже прислал рапорт. Положение в Тулоне хоть и сложное, но, все же, не настолько критическое и войска противника не так многочисленны, как мы считали. — Насколько меньше? — спросил Антуан. — Почти на два корпуса***, — вздохнул Карно. — Ты представляешь себе сколько это? Сен-Жюст не понаслышке знал о том, что представляют собой два корпуса. — Представляю, — холодно отозвался он. — Не представляю только, как можно ошибиться в подсчетах на такое число. И где они тогда — эти войска? — Я получил сводку с Северного фронта час назад, — продолжал Карно. — По данным разведки силы австрийцев пополнились, это итальянские наемники и их много. — Что если это и есть те два корпуса, которых Огюстен недосчитался на юге? — задумался Сен-Жюст. — Значит, переброс части войск в Тулон был ни к чему. — Думаешь отозвать? — спросил Карно. — Нет, не думаю, — отрицательно покачал головой Антуан. — Что если на это и расчет? Мы же не знаем наверняка, что это именно те солдаты. Надо хорошенько изучить диспозицию. Где, говоришь, сейчас стоят войска? И он подвинул бумаги, разворачивая на столе карту… Мина после ухода Антуана впала в какое-то подобие прострации. Она неверным шагом добралась до кровати, повалилась на нее, чувствуя полный упадок сил как физических, так и душевных. Свеча прогорела, надо было бы зажечь новую, но ей было невмоготу даже пошевелиться, не то, чтобы встать. На нее вдруг навалилась такая апатия и она безвольно смотрела перед собой в темноту, которая становилась все гуще, пока наконец не превратилась в абсолютную черноту. В этой кромешной тьме Мина почувствовала себя неуютно, ей вдруг стало холодно и страшно. Она спустила ноги с кровати, протянула руку перед собой и сделала несколько шагов, однако не встретила никакого препятствия, хотя по ее прикидкам она должна была уже трижды обойти свою комнату. В растерянности она обернулась кругом, но это не помогло, наоборот — еще больше сбило ориентир. — Вот черт! — выдохнула Мина. — Где же свеча? Словно в ответ на ее вопрос блеснул свет. Вернее это была крошечная точка, словно где-то вдалеке полетел светлячок, но в непроницаемой темноте, которая окружала Мину, любой свет казался ослепительно ярким. Точка приближалась. Вот она уже уже была размером с крупную горошину, вот — с орех и наконец достигла размеров свечи в лампе, причем оказалось, что это действительно лампа, которую сжимает сморщенная рука старой женщины. Старуха подняла фонарь повыше и в его свете Мина узнала свою собственную бабку по материнской линии. Мина ни чуточки не испугалась ее появлению, впрочем, лицо старой женщины страха не внушало. Выглядела она точно так же, какой ее Мина помнила. И хотя бабушка ее умерла уже много лет назад, у Мины было чувство, что они виделись буквально пять минут тому. — Заблудилась? — спросила бабка. — Начисто! — вздохнула Мина. — В такой темноте хоть глаз выколи. — Так попросила бы помочь, — предложила старуха. — А ты разве здесь не за этим? — подняла брови ее внучка. Старуха усмехнулась. — Да уж, гены пальцем не размажешь. Интересная штука — кровь. Твоя мать, к примеру, никогда не была такой нахальной. — Да она и лицом вылитый дед, — отбрила бабку Мина. Женщина на это только тихонько засмеялась. — Ну пойдем, что ли, — сказала она наконец. — Куда? — только теперь озадачилась этим вопросом Мина. — Здесь же ни одного выхода нет. — Выход всегда есть, — возразила бабушка. — Другое дело, что он не обязательно понравится. С этими словами она повела фонарем перед собой и темнота словно расступилась, открывая взору Мины массивную тяжелую дверь с кованой ручкой. Старуха открыла дверь и повернулась к Мине, делая приглашающий жест. — Иди! — шепнуло Мине в ухо. — Не бойся. — Да я и не боюсь! — ответила она не глядя на бабку. Та в ответ с опаской посмотрела на нее, но не произнесла ни слова. Мина шагнула в дверной проем и очутилась в чем-то напоминающем грот, ведущий по наклонной вниз, не круто, но конца спуска она не увидела. Она с опасением глянула на низкие своды коридора, но высоты оказалось достаточно, чтобы комфортно передвигаться в полный рост, и она пошла за бабкой, которая освещала ей дорогу фонарем. Здесь было теплее, чем снаружи, но воняло как в теплотрассе — давал о себе знать стоячий воздух. Куда же ведет этот коридор, не ведающий сквозняков? Весьма скоро коридор закончился и они оказались в круглом не то зале, не то пещере — трудно было разглядеть, ввиду скудного освещения. Да и тот свет, что имелся, неизвестно откуда исходил, позволяя разглядеть небольшую колонну в центре, которая по форме сильно смахивала на столик вокзального буфета. Мина недоуменно тряхнула головой. — Ну и где мы? — спросила она. — Там, куда все приходят однажды, — произнес чей-то голос и на свет выступила высокая фигура, одетая в плащ с капюшоном. — В налоговой, что ли? — прищурилась Мина. — В каком-то смысле, — фыркнул скрывающийся под капюшоном. — Я слышал, что ты острячка. Проверим, насколько ты умна. Угадаешь, кто я? Фигура сделала еще один шаг, снимая с головы капюшон. Мина тоже шагнула в светлое кольцо в центре зала, разглядывая лицо стоящего перед ней. Это был без сомнения мужчина, сложенный настолько безупречно, как не может быть сложен человек. Его лицо было прекрасно, и в то же время Мина не могла различить ни одной черты, не могла бы описать какой формы у него нос, какого цвета глаза, видела только абсолютную гармонию в этом образе, абсолютное совершенство. И свет! Она вдруг поняла, откуда берется освещение в этой темной зале — он исходил от фигуры, стоящей перед ней. Не в том смысле, что мужчина, внимательно смотревший на Мину светился как фонарик, нет — его присутствие каким-то непостижимым образом освещало все вокруг. Мину вдруг осенила догадка. — Ты — Люцифер! — ахнула она. Он польщенно улыбнулся. — И что же, это — ад? — развела руками Мина. — А где же котлы? Черти? — Тебе нужны черти? — удивленно вскинул брови Сатана. — Зачем? Ты же никакого черта не испугаешься. Он пристально посмотрел в ее сторону, но не на нее, а куда-то за нее, и ясные глаза его прищурились, словно то, что он увидел, ему пришлось не по нраву. — Ад — это то, что ты носишь в себе, — сказал он. — Назови твой самый страшный страх, позволь ему управлять твоим разумом — и он станет твоим адом. И у каждого он будет свой. — Значит, у тебя тоже есть? — спросила она. Люцифер нахмурился, и глаза его недобро блеснули. — Твоя дерзость до добра не доведет, — молвил он. — Но цена крови уплачена и если у тебя есть что спросить — спрашивай. Я отвечу на любой вопрос. — Спрашивай, — услышала Мина. Решив, что слова принадлежат ее бабке, она мгновение размышляла, прикусив губу. — Как мне изменить судьбу человека, который дорог мне? — наконец спросила она. Люцифер серьезно взглянул на нее. — Изменить судьбу... — протянул он. — Хочешь своей волей влиять на другого? С чего ты взяла, что тот, кто дорог тебе, поблагодарит тебя за это? — Что если его судьба ужасна? — Это его выбор. — Неправда, — горячо возразила Мина. — Никто добровольно не выберет путь отчаяния. На губах Люцифера мелькнула улыбка с оттенком легкой грусти. — Любишь его? — вдруг спросил Сатана. Мина открыла было рот, чтобы ответить, но только вздохнула. — Можешь не отвечать, — сказал архангел. — Я и так знаю. Что ж, есть средство для исполнения того, что ты хочешь. Вопрос только, какую цену ты готова заплатить за то, что тебе дороже собственной крови? — И какова цена? — спросила Мина охрипшим от волнения голосом. — Разве ты сама не догадываешься? — вкрадчиво спросил Люцифер, ступая на шаг ближе. — Что я могу дать тому, кто и так возьмет что захочет? — задумалась она. — Что у меня есть, что тебе неподвластно? Это душа? Ты хочешь мою душу? Люцифер улыбнулся еще светлее. — Ты лишила меня удовольствия игры в угадайку, — сказал он кротко. — Но ты действительно угадала. Что все-таки делает кровь! Лицо дьявола, казалось, засветилось еще сильнее. Его лучистые глаза словно загорелись неистовым пламенем изнутри. — В мире земном и небесном много красот, но ни одна не сравнится с красотой человеческой души, когда она чиста и полна любовью, — в его голосе звучало блаженство и тихий восторг. — Ты — человек, от твоего взора сокрыто то, что доступно мне. И будь ты глупенькой, я сказал бы тебе, что эта вещь без формы, без цвета и запаха не имеет никакой цены, но ты — умница, и тебе я не стану лгать, Мина. Душа! У тебя нет ничего драгоценнее твоей души! Я вижу ее. Когда я смотрю на нее, ее сияние ослепляет меня. Если бы ты только могла увидеть, как она прекрасна! — Стало быть, цена и впрямь высока, — отозвалась Мина. — Это так, — Люцифер буравил ее своим горящим взглядом. — А я — дрянной игрок в покер! Но скажи, разве отдать то, что драгоценно для меня, в обмен на то, что дороже всего тебе — разве это бесчестная сделка? Грудь Мины всколыхнулась от волнения. — Мина, — он протянул руку, почти дотронувшись до ее щеки, — что же ты решишь? Она не успела ответить. За ее спиной внезапно раздался резкий звук, напоминающий стремительное скольжение лезвия вынимаемого из ножен оружия. — Стой, как стоишь, — приказал ей голос сзади и, прежде чем она успела обернуться, чтобы увидеть того, кто произнес эти слова, за спиной зашумело так, словно исполинская птица взмахнула крыльями, свет затрепетал, грозя погаснуть, а ее самое обдало нестерпимым жаром такой силы, словно тысячи огней сошлись воедино. Тут только до нее дошло, что кроме них троих в зале находился еще кто-то и Люцифер видит его, знает, кто он, и боится. Сердце ее бешено забилось, но еще страшнее ей стало от того, как внезапно изменилось лицо Люцифера. Его глаза, в упор глядевшие за ее плечо, полыхнули злобой, прекрасные черты исказились от ненависти. — Вели ему ответить на вопрос, — снова произнес невидимый за спиной, и в его голосе было столько власти, что она не осмелилась перечить. Спину ее жгло, раскаленный ветер мешал дышать, но она собралась с силами и повторила вопрос, на который так и не получила ответа. Почерневший от злобы Люцифер отступил назад и обошел колонну в центре зала. — Взгляни сюда, — велел он. — Что ты видишь? Мина взглянула на плоскую поверхность колонны и ахнула — на ней лежал обломок яшмы цвета крови. Тот осколок, который она собственными руками положила обратно в коробку и не вытаскивала, она была в этом совершенно уверена. — Найдешь вторую половинку — изменишь судьбу, — произнес Люцифер. — Где мне ее искать? — спросила Мина. Вместо ответа свет вдруг погас, и она опять очутилась в кромешной темноте. Она завертелась, заметалась, кинулась куда-то и натолкнулась на что-то твердое. От сильной боли она вскрикнула и открыла глаза. Она обнаружила, что лежит на полу. Скорее всего, она так крутилась во сне, что свалилась со своей узкой кровати. Она села и огляделась. В окне уже занималась заря, наступило утро. Все тело почему-то болело, особенно ныли мышцы правой руки. Ах, да, она же вчера… От мысли, что происходило поздним вечером в этой комнате у нее защекотало в животе и закололо кожу словно от пузырьков лимонада. А тут еще этот сон! Приснится же такое! Она встала, открыла шкаф, вынула коробку, открыла ее… Камня внутри не было. Мина заглянула внутрь, пошарила рукой и даже вытряхнула немудреное содержимое на полку. Камня не было! Она принялась перебирать стопки рубашек на случай, если он случайно закатился между них. Тщетно! В панике она оглядела комнату и тут заметила его. Камень лежал на столе, ровно по центру, словно кто-то специально положил его туда. Мина вздохнула с таким облегчением, что чуть сама себя не выдохнула. Она подошла и взяла осколок в руки. «Найдешь вторую половинку — изменишь судьбу!» — прошелестело в голове. Она внезапно вспомнила как поменялся в лице Сен-Жюст, когда увидел у нее этот обломок. Тогда она не придала этому значения, но теперь ей было совершенно ясно — он узнал его, он видел его раньше и, возможно, именно у него и хранилась вторая половина. И что если они связаны более прочной связью, чем обычное влечение между мужчиной и женщиной? Что если и он об этом догадывается? Ей срочно нужно поговорить с Антуаном. В здание Дворца Равенства она влетела как на крыльях. В Комитете Антуана не было, в кабинете тоже. Она сунулась к Бареру. — Так ведь он уехал, — сообщил Бертран. — Как уехал? — растерялась Мина. — Куда? — На Северный фронт, — ответил тот. — Ночью потребовал ордер и уехал. — Почему так спешно? — Ну откуда мне знать? Твоему Сен-Жюсту вечно как на пожар, — пожал плечами Барер. — Твоему будто нет, — машинально огрызнулась Мина, потерев в растерянности нос. Что же теперь делать?