Дожить до термидора

С одной стороны — что могло быть проще? Антуан уехал на Северный фронт, но не на Северный полюс же. В конце концов, это всего день пути. Проблема заключалась в другом — у мелкой сошки вроде нее не было никаких оснований направляться туда, а уехать самовольно значило минимум получить нагоняй. Оставалось надеяться, что Сен-Жюст со свойственной ему решительностью быстро разрулит проблемы на фронте и вернется в Париж, ибо дел в столице у него было, что называется, за гланды. Было бы ошибкой думать, что погрузившись в любовные переживания, Сен-Жюст плюнул на работу. Что бы ни происходило в его личной жизни, этот человек умел отделять обязанности от эмоций и какие бы страсти ни обуревали сердце молодого революционера, он никогда не забывал о деле, которому поклялся служить. И служил ему не за страх, а за совесть. В нем удивительным образом сочетались прагматизм и визионерство. С одной стороны он грезил о светлом будущем для человечества и счастье своего народа, освобожденного от гнета тирании, но в таких мечтателях не было дефицита. В отличие от других Антуан был способен разработать план действий и, что самое важное — следовать этому плану, достигая целей. Он задумал объединить Конвент, ликвидировав фракции, которые мешали единому управлению, и он добился своего. Но устранение противников было лишь средством стабилизации положения, а цель заключалась в другом. Во-первых, поскольку обе устраненные фракции были движимы силой извне, то их ликвидация принесет лишь временное облегчение, но не решит вопроса в корне. А корень проблем заключался в иностранном шпионаже, ведь между Эбером, Дантоном и де Батцем существовала доказанная связь. Воспользовавшись передышкой, Антуан поднял все бумаги, касающиеся барона, и его интерес к персоне барона де Батца вызвал резонанс, который заставил его задуматься. Именно в эти дни Комитет общей безопасности направил государственному обвинителю Фукье-Тенвилю приказ незамедлительно заняться поисками барона. „«Не пренебрегай при допросах малейшими сведениями — стояло в сопроводительном письме. — Щедро обещай деньги и свободу любому заключенному, могущему найти его живого или мертвого; повторяй всем, что голова его оценена, что он окружен и все равно не спасется, но при этом пощады не будет никому, кто знал о его местопребывании и умолчал об этом». Все это было очень грозно и патетично, если бы не одно «но» — Антуан отлично знал, что все, кто мог дать показания о деятельности барона, уже казнены, а это вызывало вопрос — какого черта? Или Комитет понятия не имеет как обстоят дела на самом деле, выказывая свою полную некомпетентность или, что вероятней, пытается замести следы. 23 жерминаля Фукье-Тенвиль, который, хочешь-не хочешь, взялся за дело, запросил бумаги казненного Шабо, которые хранились в особняке австрийских банкиров братьев Фрей. Для изъятия документов были посланы двое уполномоченных, которые выполнили поручение, но потом бесследно скрылись. Когда исчезновение бумаг начали расследовать, оказалось, что с теми двумя был кто-то третий. Кто? Де Батц? Доверенное лицо барона? Или кто-то из Комитета? Ясно было одно — Комитету общей безопасности доверять нельзя. Еще лучше было бы распустить его к некоей матери, но на деле осуществить это было невозможно. Комитет представлял собой часть правительства, а переизбрание правительства могло сейчас принести неприятные сюрпризы. И тогда Сен-Жюст предложил создать бюро полиции при Комитете общественного спасения, в состав которого входил и он сам, и Робеспьер. Новое бюро в иерархическом порядке изымет из ведения прежнего комитета все дела, которые будут представлять интерес и даст возможность осуществлять надзор, минуя дискредитировавший себя Комитет общей безопасности. На эту тему он составил доклад. — Нет правительства, — утверждал он, — которое могло бы защищать права граждан без полиции. Но отличие свободного строя от деспотизма заключается в том, что в первом полицейские меры применяются к меньшинству, противящемуся общественному благу, а при деспотизме государственная полиция действует против большинства, против несчастных и страдающих от несправедливости. Декрет, принятый на основании его доклада, предполагал централизацию революционного террора. К сожалению побочным эффектом было также усиление, однако отныне правом рассматривать дела заключенных обладал исключительно Комитет общественного спасения. Это упраздняло трибуналы на местах — все политические дела теперь решались в Париже. В отличие от многих, Сен-Жюст не видел в терроре долгосрочного и эффективного средства для решения государственных проблем. Он понимал, что репрессии не могут работать на них вечно. Кровь, как крепкие напитки, притупляет восприятие, говорил он. Стране необходима не угроза расправы, что а новая экономическая политика, рассчитанная на возрождение хозяйства. Комитет общественного спасения новым декретом, кроме функции административного контроля приобретал также экономические правомочия — ограничивать реквизиции, субсидировать промышленность, расширять аграрный потенциал, финансировать разработку приисков. Предпринимателям, особенно импортерам Комитет гарантировал защиту ввозимых грузов, безопасность перевозок при условии соблюдения максимума цен, который тот же Комитет и устанавливал. Это была колоссальная работа, охватывавшая неслыханно широкий спектр вопросов. Теперь уже ни у кого не оставалось сомнений в том, что этот молодой человек из провинциального городишки обладает недюжинным талантом государственного деятеля. Правда нововведения не все приняли с энтузиазмом. — Если он и дальше будет продолжать в том же духе, он просто надорвется, — скептически заметил Робеспьер. — Кто? — воскликнул Барер. — Я тебя умоляю. Он справится. У Барера это стало настоящим рефреном, так, что однажды даже Мина, которая в принципе разделяла эту точку зрения, сделала ему замечание: — Может не стоит именем Сен-Жюста затыкать все дыры в управлении страной? Потому, что это имя звучало буквально из каждого утюга. В ответ на это Барер только сокрушенно вздохнул. — Ты еще скажи, что это не так! — сказал он. — И не смотри на меня, мне не доставляет удовольствия признавать его первенство во всем. Он сможет, он справится, у него настоящий талант! О Сен-Жюсте начали говорить как о «главе правительства», как о возможном диктаторе, как о человеке, во много раз превосходящем способностями нынешнего вождя. А нынешний вождь все это, разумеется, прекрасно слышал и не мог остаться к таким речам равнодушным. Сен-Жюст разбирался во внутренней и внешней политике, в военном деле, он был блестящим тактиком и талантливым оратором, он пользовался уважением солдат и снискал репутацию защитника простого народа… Как вода, капля за каплей высекает камень, так и бесконечные похвалы в адрес друга отравляли сознание Максимилиана. И пришел день, когда Робеспьер возревновал! Виду он, конечно, не показал, а сам Антуан этого не заметил — ему было некогда. Он создал Бюро общей полиции, он же его и возглавил, он создал аппарат, ввел режим и дисциплину, тщательно выбрал себе помощников и сотрудников, организовал штат наблюдателей и агентов. Только после этого он принялся изымать из ведения старого Комитета нужные дела, позволявшие максимально централизовать процесс государтвенного управления. А это требовало его личного присутствия в Париже. И хотя военное положение потребовало его отлучки, бросить только что основанное учреждение надолго он не мог. На это и полагалась Мина, решив не пороть горячку и подождать, когда Антуан управится с военными вопросами и приедет обратно. Опять же, учитывая его, мягко говоря, нескромное эго, она опасалась, что он возомнит, будто она бегает за ним. Это могло осложнить ситуацию. Хотя куда уж сложнее? Но все же он мог решить, что имеет перед ней преимущество, а она была категорически неспособна разговаривать с ним из такого положения. Скорее всего, Анриетта была права — и проблема взаимоотношений Мины и Сен-Жюста заключалась в том, что каждый из них хотел быть сверху, включая моменты, когда был снизу, а такой позиции не знала даже Камасутра… Запущенный случай! Ее решение прижать пятую точку к рабочему месту поддержал и Барер, правда, не в связи с Антуаном, а с событиями совершенно иного рода. Не прошло и дня с момента отъезда Сен-Жюста на фронт, как ее попросили зайти к Робеспьеру. И хотя ничего сверхъестественного в подобном вызове не было, Мина все же слегка занервничала. Ничего хорошего от этого разговора ждать не приходилось. Сказать, что Максимилиан был не в форме — вообще ничего не сказать. Он и в доброе-то время не мог похвастаться крепким здоровьем, а сейчас и вовсе поплохел. Лицо его было настолько бледно, что казалось восковым, он сильно похудел и его без того тонкие черты заострились еще больше. Зеленые глаза его смотрели, впрочем, все так же внимательно и все так же враждебно. — Думаю, вы понимаете, зачем я позвал вас, — сказал Робеспьер. — Нет, — ответила Мина. — Но клювом чую — скажете. Губы Максимилиана изогнулись в усмешке. — Садитесь, — он показал рукой на стул напротив. — Спасибо, постою. У нас же не на два часа разговор, надеюсь. — Ну что вы, — успокоил ее тот. — Я вас не задержу. Он строго поглядел на нее через очки. — Я ведь правильно помню, что вы числитесь в архиве? — Верно. — И ваши служебные обязанности предполагают канцелярскую работу? — В основном. — И что разного рода расследования не входят в число ваших компетенций? Равно как и бесконечные разъезды? Мина промолчала — понятно было к чему клонит этот человек. — Вы верите в каких-либо богов? — внезапно поинтересовался Максимилиан. — Подумываете сменить конфессию? — не удержалась от иронии Мина. Глаза Робеспьера недобро блеснули. — Что вы остры на язык я в курсе, — в его голосе не осталось ни намека на любезность. — Но на сей раз вам это не поможет. Сен-Жюста в Париже нет и покрывать ваши выходки некому. Я не знаю, чем вы так очаровали его, но со мной такое не пройдет и терпеть самоуправство я не намерен. Максимилиан поднялся, подходя ближе к ней. — Надеюсь, вы понимаете, что мне не составит труда избавиться от вас в случае чего? — спросил он. — Надеюсь, вы отдаете себе отчет, что Сен-Жюст не будет счастлив это узнать. В случае чего! — деловито осведомилась Мина, стараясь не подавать виду, что ей не по себе. — Это да, — кивнул Робеспьер. — Но сила обстоятельств — вещь непредсказуемая. Зеленые глаза Максимилиана прищурились, а ноздри хищно раздулись. — В общем, — сказал он ледяным тоном. — Сидите смирно, занимайтесь своим прямым делом. Потому, что если я узнаю, что вы опять суете свой любопытный нос, куда не следует — а я узнаю — то молитесь любому из известных вам богов, ни один не убережет вас. То, что Робеспьер не бросает слов на ветер, было известно всем. А вот чего он не договаривает — только ему самому. Ей стало особенно неуютно при мысли о том, что ее действительно некому защищать. Даже присутствие Антуана не гарантировало ей полной безопасности, а теперь ей даже за советом обратиться не к кому. Хотя… На службе Барера она не застигла, дома его тоже не оказалось. Можно было поискать его в принадлежавшем ему публичном заведении, но это в Торси*, далековато. Ну да зря, что ли, у нее есть собственное средство передвижения? До борделя она добралась уже затемно и осведомилась у распорядительницы, здесь ли гражданин Барер. Та узнала ее. — По коридору, последняя дверь, — кивнула она. Мина быстро нашла нужную комнату. Постучала. Сначала из-за двери послышался кокетливый женский смех, потом мужские шаги, дверь открылась и на пороге появился Бертран. Вид у него был весьма живописный — распахнутая рубашка позволяла видеть обнаженную грудь, покрытую темными волосками. Мина опустила глаза. — Что-то случилось? — спросил он. — Можно тебя на пару слов? — попросила Мина. Бертран не стал капризничать. — Милая, — громко сказал он своей даме. — Подожди меня в гостиной. Девица послушно подхватила брошенную на пол одежду. Мина узнала ее, это была Николетт. Прочертив пальчиком дорожку по груди Барера, она мурлыкнула: — Как прикажешь, мой господин. Выпроводив девицу, Барер впустил Мину внутрь, закрывая дверь. — Какая прелесть! — заметила Мина, не скрывая иронии. — Она изо всех сил старается не причинять неудовольствия, — ответил Бертран. — В отличие от некоторых. — Может, запахнешь рубашку? — Смущает? — невозмутимо спросил он. — Что у тебя опять стряслось? И Мина выложила, что стряслось. — Так, — лицо Бертрана стало серьезным. — И что ты ему ответила? — Что тут ответишь? — пожала плечами Мина. — Сказала, что хорошо. Барер вытянул губы уточкой, что-то обдумывая. — Вот! Молодец! — сказал он, кивая. — Так и отвечай, мол, хорошо, Максимилиан! Как скажешь! Бертран налил в бокалы вина и протянул один гостье. — Может мне и правда лучше куда-нибудь уехать? — Нет, это плохая идея, — возразил тот. — Пока ты у него на глазах, он будет думать, что ситуация под контролем. Если исчезнешь — может сделать неожиданный шаг. — Можно подумать он сейчас предсказуем, — вздохнула Мина. — Если не знаешь, что из себя человек представляет и чего он хочет, он всегда будет для тебя непредсказуемым, — Мина в который раз поразилась, как его южанская манера выговаривать слова успокаивает. — А ты будто бы знаешь, чего он хочет! Бертран отпил вина и его черные брови нахмурились. — Рассказывают, когда Максимилиану было лет четырнадцать, — сказал он, — он тогда учился в колледже Святого Людовика — ему приглянулась одна девочка. Скорее всего, они повстречались в церкви, где же еще, но это неважно. Девочка, в знак своего расположения, подарила ему платок, и этим подарком Максимилиан очень дорожил, все время таскал его с собой. Однажды в уборной его поймали ученики постарше. Они помочились на пол и заставили Робеспьера вытирать лужу этим платком, выжимать голыми руками и вытирать досуха… — Интересно, откуда такие подробности? — поморщилась Мина. — Ты забываешь, что у Максимилиана был друг, — пояснил Барер. — Глупый и болтливый. — Демулен! — шепнула Мина. — Именно, — кивнул Бертран. — И мы знаем, как он закончил. В отличие от остальных участников драмы, но я не слишком оптимистичен насчет их судьбы. Тогда Робеспьер был бессилен противостоять унижению. Теперь у него в руках все средства. Он хочет быть неуязвимым для обидчиков. И уничтожит любого, кто будет представлять для него угрозу. — Господи, да какую угрозу для него могу представлять я? — удивилась Мина. — Боюсь, ожидать от Робеспьера адекватных оценок сейчас неразумно, — заметил Бертран. — В последнее время он словно с головой не дружит. И он был как всегда прав. То, что нрав Робеспьера день ото дня становился все хуже и хуже, что с ним все труднее было договориться и найти компромисс, стремились объяснить непомерной нагрузкой. И без того от природы подозрительный и придирчивый, он стал совершенно невыносимым и порой от его слов и поступков пробирала дрожь. У этого поведения была, помимо безусловно нечеловеческого напряжения, и другая причина, которую никто не обсуждал попросту потому, что никто о ней и не догадывался. Ведь, хотя химия в эпоху Просвещения достигла небывалого расцвета, однако далеко не все было изучено и люди активно пользовались средствами, вредящими здоровью как физическому, так и душевному. Максимилиан Робеспьер, стеснявшийся рубцов от оспы на своем лице, усиленно маскировал их пудрой и белилами. Максимилиан Робеспьер наотрез отказывался сменить старорежимный парик на более современную прическу, аргументируя это тем, что в этом образе его знает и будет помнить народ. Все это содержало ртуть и цинк в лошадиных дозах, которые не осилил бы и более здоровый человек. Максимилиан Робеспьер, без конца опасавшийся покушений со стороны недругов, собственными руками травил себя и медленно, но верно сходил с ума. Это происходило постепенно, позволяя окружающим привыкнуть к положению вещей, поэтому, когда однажды чуть ли не ночью в квартире Мины объявилась Элиза, утешающая плачущую Элеонору, стало ясно — дело принимает дурной оборот. — Расскажи ей, — уговаривала Элизабет сестру. Элеонора рассказала. — Вечером Максимилиан был очень не в духе, и мама велела мне отнести ему в комнату чай, — глухим от слез голосом начала девушка. — Я хотела сразу уйти, но он попросил меня задержаться. У него был такой странный вид, он был чем-то расстроен и очень возбужден. Сначала он рассказывал что-то о политике, потом начал выкрикивать, что все вокруг предатели, что нельзя верить никому. Я попыталась успокоить его. Я сказала, что мы — друзья ему, что любой из нашей семьи всегда готов выслушать, помочь. Что у него есть преданный друг в лице Флореля. Элеонора всхлипнула. — И что он? — спросила Мина, чтобы подбодрить ее. — Услышав имя Сен-Жюста, он вдруг словно с цепи сорвался, — ответила она, снова готовясь разрыдаться. — Я в жизни не видела его таким разъяренным. Говорил, что все мы его предадим, что все всегда предавали его, что он всегда это знал. А потом… — Потом? — Он ударил меня, — из глаз Элеоноры брызнули слезы. — У него было такое страшное лицо, он был не в себе. — Он бил тебя? — Только один раз. Я убежала и спряталась на кухне. Там меня нашла мама. — Ты рассказала ей? — Да, — кивнула несчастная. — А она накричала на меня. Сказала, что Максимилиан трудится не щадя жизни ради всех нас, а я своими глупыми речами только раздражаю этого святого человека. Она велела мне вернуться и попросить прощения. — Ну, а ты что? — продолжала допытываться Мина. — Я спросила, что если Максимилиан не захочет со мной разговаривать? — продолжала Элеонора. — А она ответила, что я совсем дурочка, если не догадываюсь, как привести мужчину в доброе расположение духа. Надавала мне по щекам для румянца, распустила платье, чтобы была видна нижняя рубашка и сказала не показываться ей на глаза, пока Максимилиан не простит меня. — Ты пошла? — спросила Мина. Элеонора замотала головой, захлебываясь слезами. — Она пришла ко мне в таком виде, вся в слезах, — выручила ее младшая сестра. — Мать, наверное, совсем с ума спятила, если такое творит. — Надо было ее самое отправить к нему, — предложила Мина. — Зуб даю — не отказалась бы!** — Мина! — пристыдила подругу Элиза. — Чем говорить гадости, посоветовала бы лучше, что можно сделать. — Можно рассказать вашему отцу, — предложила та. — В конце-концов его должна занимать честь дочери. — Ты же знаешь, отец боготворит Робеспьера, — возразила Элизабет. — Боюсь, он не захочет ничего знать. Был бы здесь Филипп, может он помог бы. А еще лучше — Антуан. Его Робеспьер слушает. — Увы, сейчас Робеспьер слушает кое-кого другого, — с сомнением отозвалась Мина. — Попробовать-то можно, — сказала ее подруга. — Ты могла бы поехать за ним в армию и рассказать, что происходит что-то странное, что это серьезно. Мина покачала головой. — Не могу, — сказала она. — Если я уеду — мне конец, Робеспьер сказал это открытым текстом. Прости, Элиза, но на сей раз все действительно серьезно. Элиза нахмурилась и закусила губу. — В Шуази у нас живет дядя, — сказала она, подумав. — Я попрошу Максимилиана отпустить тебя со мной на пару дней. Элеонора и Анриетта поедут тоже, чтобы не вызывать подозрений. Оттуда ты сможешь поехать на Северный фронт. Ты должна убедить Сен-Жюста вернуться в Париж. И хотя перспектива путешествовать куда-либо в компании официальной невесты Антуана Мине нисколько не улыбалось, приходилось признать, что идея это была здравая. — Пусть Элеонора сегодня спит у меня, — сказала она. — Я перекантуюсь во Дворце. Но ты уверена, что сумеешь уломать Робеспьера? В отличие от сестры Элиза умела находить подход к мужчинам. Ее ласковым речам, капризно надутым губкам или полным слез глазам совершенно невозможно было противостоять. Впрочем, Максимилиана все же еще не совсем накрыло безумие. Наутро его терзали угрызения совести, и в порыве раскаяния он готов был обещать все, что угодно, не то, что несколько дней в компании подруги. На службе Мина предупредила, где ее искать в случае чего, а под предлогом пущей мобильности не стала претендовать на место в экипаже, где, по правде сказать, было и так уже тесно. Через два дня после инцидента с Элеонорой они уже катили по направлению к Шуази.