Дожить до термидора

Болел Антуан редко. Практически никогда. Мелкие недомогания не в счет, потому что с ними он вообще не считался, не позволяя себе слабости. Но тут, видимо, сошлось много всего сразу — нервы, переход через реку, напряжение на пределе сил. Он пролежал в горячке неделю, попеременно то стуча зубами от озноба, то сбрасывая с себя одеяло, которым укрывал его Филипп. Тот не бросил больного друга, хотя сбивчивый бред Сен-Жюста ранил его до глубины души. Антуан в забытьи звал Мину. Он называл ее ласковыми именами, признавался ей в любви, и сердце Филиппа заходилось от горечи. А как же Анриетта? Ведь Сен-Жюст обручился с его сестрой! Стало быть, лгал! Узнав из письма жены об их девчачьей поездке, он даже обрадовался. В конце концов, Мина была ему симпатична, они были товарищами и он надеялся, что она подружится с его сестрой так же, как с Элизой. Теперь оказывалось, что радоваться нечему. У Сен-Жюста и Мины был тайный роман и все это под носом у Анриетты. Он мог бы настоять на свадьбе, у него было на это полное право, но он желал сестре счастья, а какое счастье ее может ожидать с человеком, который любит другую? И он бы понял и простил, если бы Сен-Жюст признался ему во всем — сердцу не прикажешь, однако, тот промолчал, а ведь Филипп считал, что они друзья. Сейчас он чувствовал себя обманутым. Антуан скрывал от него правду, скрывала Мина, а может и Элиза знала, но ничего не говорила и кто знает, что еще ему неизвестно. На седьмой день сильный организм молодого мужчины справился с болезнью и жар отступил. И хотя о выздоровлении не могло идти речи, Сен-Жюст все же поднялся и, пугая окружающих бледностью лица, принялся наверстывать упущенное время. За эти дни французские войска еще дважды пытались перейти Самбру, но неудачно. Правда, наконец, прибыл генерал Журдан с обещанным резервом, но не успел Сен-Жюст вздохнуть с облегчением, как курьер передал ему письмо, в котором его вызывали в Париж. Ехать не хотелось, но ослушаться приказа Комитета он не мог, поэтому, передав командование Журдану, он отправился в столицу. Занятый своими мыслями, он не обратил внимания, что обычно словоохотливый Филипп не пытается с ним заговорить и вообще держится как-то странно, но сейчас это было Антуану на руку. Он само собой не помнил, что говорил в горячечном бреду, поэтому ему было невдомек, что причиной хмурого настроения Филиппа была та же особа, которая занимала и его мысли, причем у обоих были причины злиться на нее. Сен-Жюст по-прежнему недоумевал, что побудило Мину сорвать наступление, а грудь Филиппа жгло письмо Кауница, которое он так и не отдал Антуану. Сама же Мина не стала задерживаться в армии и поспешила обратно, насколько позволяло состояние ее скакуна. Уже подъезжая к дому дяди Элизы и Элеоноры, она услышала истошные вопли, которые могли означать только одно — гражданка Леба собирается разрешиться от бремени. По обычаям того времени при рождении ребенка присутствовали не только все женщины, принадлежавшие к семье, но и соседки. Это, наверное, было хорошо для зрительниц, так как позволяло собственными глазами видеть процесс и возможные осложнения, а впоследствии и применить знания на практике, так как повивальная бабка не всегда могла оказаться под рукой, не говоря уже о полноценной врачебной помощи. Для рожавшей же это представляло сомнительную пользу, так как увеличивало концентрацию бактерий на квадратный метр площади, а тем самым и риск потенциальных осложнений. О существовании бактерий в те времена почти никто не догадывался, поэтому тратить время на объяснения Мина не стала и выдворила наблюдательниц, опираясь на тезис попроще. Меньше народу — больше кислороду, заявила она, оставляя только непосредственную родню. — А что если понадобится помощь? — беспокоилась Элеонора. — Справимся, — решительно ответила Мина, снимая верхнюю одежду и закатывая рукава рубашки. — Я знаю, что делать. По большому счету все, чем они располагали, была горячая вода, тряпки и надежда на то, что природа тоже в курсе, что делает. И все-таки впервые рожающей Элизе было тяжело. Ей дали деревянную палочку, чтобы кусать, когда боль будет совсем невыносимой и каждый раз Мина зажмуривалась, гадая, что разлетится в щепки раньше — дерево или зубы. Активно в процессе участвовали Мина и Элеонора, поскольку все же были старше. Анриетту оставили на подхвате и она наблюдала за происходящим на расстоянии, судя по выражению лица, жутко нервничая. Когда боль отпускала настолько, что Элизе удавалось вдохнуть воздух, она принималась божиться, что больше ни за что и никогда не подпустит к себе ни одного мужчину, включая собственного мужа. — Свои права пусть себе запихнет задницу, — стонала обычно не позволявшая себе вульгарностей Элиза. — Это называется «пустые угрозы», подружка, — утешала ее Мина, вытирая пот с ее щек. — Вот увидишь, вернется Филипп — и побежишь к нему вприпрыжку. — Да я уже бегу, разве не видно? — Тогда понятно, чего ты так запыхалась, — подмигнула Мина. — Давай, дыши чаще, не так больно будет. — Может принести ей макового отвара*? — предложила Элеонора. — Не надо, — ответила Мина. — Еще уснет. В следующую минуту ей заложило уши от крика. — Ну ты и горластая! — сказала Мина, когда Элизу слегка отпустило. — Скажи мне, Элеонора, твоя сестра под мужиком так же блажит? Бедна Элеонора и без того взмокшая от напряжения, покраснела как помидор. — Она не может этого знать! — скривилась Элиза. — Те раз в полгода, когда мой ненаглядный вспоминает, что у него есть жена, вообще не в счет. — А кому сейчас легко? — наставительно произнесла Мина. — Не жди милостей от природы. Тебе надо — ты и приставай. — К кому приставать-то? — зашипела та, забыв, что пару минут назад грозилась принять целибат. — Раз мужа дома нет. — Когда дома нет мужа — это проблемы мужа! — решительно заявила ее подруга. — А вот застал бы тебя разок, как ты целуешься с Антуаном, глядишь и чаще бы появлялся. — Фу, как тебе не стыдно? — Элиза бы обязательно покраснела, не будь она и без того горячее печки. — А чего сразу фу то? — пожала плечами Мина. — Тебе бы понравилось. — Откуда знаешь? Мина прикусила язык, сообразив, что болтнула лишнего. — Я предположила, — попыталась выкрутиться она. — Врунья, — не поверила Элиза. — Ты с ним целовалась! И хотя в ее голосе не звучало вопроса, но уставившись на подругу, она как-то даже забыла про боль. Мина это заметила. — Ладно, целовалась, — допустила она. — Что такого? Ты сама говоришь, что раз в полгода — не в счет. — Значит, это было не один раз? И ты, мерзавка, мне ничего не рассказала. — Что рассказывать-то? — Он хорошо целуется? — Элиза набрала в грудь побольше воздуха, чувствуя приближение очередных схваток. — Как бог! — подтвердила Мина, хватая ее за руку. Она описала Элизе все возможные способы поцелуев, которые только пришли ей в голову. Сен-Жюст и половины всего этого не умел, но сейчас это было совершенно не важно. Значение имело только то, что роженица, во все уши слушавшая сказочницу, отвлекалась и уже не так оглушительно вопила. — У него большой? — внезапно спросила Элиза. Мина крякнула, раскрыв рот. Элеонора зажмурилась, готовая провалиться со стыда сквозь землю. Мина бросила беглый взгляд на стоящую рядом Анриетту — та глядела на нее с таким ужасом, словно на голове у соперницы вместо волос извивались змеи. Ноздри Мины злорадно раздулись. — О, детка! — выдохнула она. — Огромный! Элиза утробно зарычала то ли от боли, то ли от огорчения. Она вцепилась в руку Мины ногтями, но та не поморщилась. — Тужься на счет три, — велела она. — Раз, два,.. — Как он это любит? — выдохнула Элиза, тужась изо всех сил. Плечи Анриетты вздрогнули. — Он любит, когда ему сопротивляешься, — неумолимо сказала Мина. — Любит держать за запястья, не давая возможности оторвать руки от подушки, вбиваясь всем телом, всей силой. На счет три — раз, два, три. Давай! — Он смотрит при этом в глаза? — задыхаясь, спросила Элиза. — Да! Если не берет сзади. Так ему тоже нравится. — Нравится покорность? — Нравится добиваться покорности силой. Но он никогда не кончает первым. Тужься, Элиза, уже немного осталось. Мина поглядела вниз — между ног роженицы явственно обозначились очертания головки. — Голова большая, нужно разрезать промежность, — сказала она Анриетте. — Подай ножницы. — Вы хотите резать по живому? — испугалась та, впервые подавая голос. — Ей сейчас так больно, что она и не почувствует, — возразила Мина. — А если порвется само, то заживать будет дольше и хуже. Девушка в растерянности глянула на Элеонору. — Ты оглохла? — рявкнула на нее Мина. — Быстро! Ножницы! Получив инструмент, Мина подумала, что не худо бы его обработать, но учитывая общий уровень санитарии, она не вполне была уверена, что руки-то мыть надо. Наскоро ополоснув ножницы в горячей воде она уперлась плечом в бедро Элизы. — Замри! — скомандовала она, хотя больше сама себе. Элиза еще плакала, ее еще трясло, но самое плохое осталось позади. Головка продвинулась в расширившийся проход, протиснулась наружу, а дальше уже все тельце выскользнуло на простыню. Освободив малыша от остатков пузыря и перерезав пуповину, они обтерли ребенка, который, вдохнув, завопил не хуже своей матери. — Мои поздравления, у вас мальчик! — сказала Мина, прикладывая новорожденного к материнской груди. И хотя самые большие переживания миновали, расслабляться было рано. Мине иногда казалось, что люди восемнадцатого столетия ну вот буквально все делали для того, чтобы осложнить процесс собственного выживания. Потому, что по существовавшим нормам и обычаям, матери полагалось первый месяц не вставать с постели, в которой она рожала ребенка и лежать на белье, которое, понятное дело не меняли. Бытовые причины этого были ясны, но никогда еще Мина не желала так страстно, чтобы люди узнали о существовании микробов. А пока, в рамках локальной культурной революции она велела поменять белье, в том числе и нательное на Элизе. На этом ее бесчинства не закончились. Она позволила новоиспеченной матери отдохнуть день, а на следующий безжалостно заставила подняться. — Болит везде, — жаловалась Элиза. — Мамаша, — не поддавалась на капризы Мина. — У вас дите некормлено. Проверив, хорошо ли запеленан малыш, она дернула шторы, открывая окно. — Ты что? — всполошилась Элеонора. — Они простудятся! — С ума сойти! — всплеснула руками Мина. — Май на дворе. А ведь был уже и вправду май. Солнце грело, как летнее, все вокруг буйно зеленело, а свежий воздух еще никому не навредил. На третий день Элиза, благодаря стараниям Мины и невзирая на озабоченные взгляды домочадцев, настолько окрепла, что могла без посторонней помощи заниматься ребенком, которого решено было назвать Филиппом в честь отца. — Вот видишь, — заметила Мина, наблюдая, как подруга воркует над сынишкой. — Я же тебе говорила — не пройдет и месяца, как все бо-бо забудутся. Вернется из армии Филипп и сделаете с ним нового ребеночка. — Ну уж нет, — воскликнула Элиза. — Дорогое удовольствие. — Ой, не говори «гоп», — усмехнулась Мина. — А муженек-то твой как удивится. — Чему? — Да ничему, — она решила, что лучше не рассказывать подруге, как зашивая промежность, она, наверное, слишком увлеклась и теперь вторичной потери девственности той не избежать. Подруги некоторое время молчали. — Твоя золовка, кажется, обиделась на меня, — сказала Мина. Элиза фыркнула. — Поделом ей, — сказала она. — С того вечера, когда объявили о помолвке, у нее такой вид, будто Антуан уже принадлежит ей. Мина вздохнула. — То, что ты говорила про него, — произнесла Элиза. — Ты все наврала? — Наврала, — признала Мина. — Жаль! — Элиза почему-то не удивилась. — И мне жаль! Они поглядели друг на друга и рассмеялись. — Какая ты все-таки балда, — сказала Элиза. — Ведь вы любите друг друга. Думаешь, это не заметно? — Какая разница, что кому заметно? — пожала плечами Мина. — Анриетта как-то сказала мне, что я ему не пара. Во мне нет кротости, нет покорности, нет ничего, что мужчина ценит в женщине. И, кажется, она права — титек у меня тоже нет. — Зато у тебя есть чувство юмора и сил хватит на троих, — возразила Элиза. — Откуда может эта девчонка знать о том, что мужчина ценит в женщине? Антуану не нужна покорная курица, как бы красива она ни была. Ему нужна такая, которая положит его на лопатки. И в прямом смысле тоже. Нужна подруга, которая сможет стать ему опорой и поддержит делом. А разве не ты все это время была рядом, помогая во всем? — Это все домыслы, Элиза, — сказала Мина. — Он сделал предложение ей, вы все это слышали. — Ну, я лично ничего подобного не слышала, — упрямо заявила та. — Антуан не сказал, кому адресовано его признание, это решил за него Филипп. А если мой муж принял желаемое за действительное, то в этом нет вины его друга. — Он мог сказать Филиппу, что тот ошибается, — покачала головой Мина. — Но не сделал этого. Слова стоят мало, только поступки. — Мина, ты не знаешь, почему он так сделал, — ласково уговаривала подругу Элиза. — Что если у него на то были причины? — Можно подумать я ему рот затыкаю и не даю слова сказать в свое оправдание. — А как перед тобой оправдаешься, когда у тебя сотня колючек под языком? А Антуан такой гордец — не снесет насмешек. Заметив, как та невесело усмехнулась, Элиза продолжала: — Что правда, то правда — вы оба редкостные упрямцы. Каждый хочет, чтобы было по его, и не уступит. Так ничего толкового не выйдет. Ладно — мужчины такие глупые, но ты ведь женщина, ты гибче и мудрее. Тебе позволительно быть слабее, тебе не стыдно уступить. Мина, попробуй хоть раз перестать бороться, позволь себе этот проигрыш. Дай ему возможность думать, что он победил. Дай ему шанс любить тебя. Они погладила подругу по коротким волосам; в ее глазах стояли слезы. — Элиза, — тихо спросила Мина. — Зачем ты вышла за Филиппа? Элиза поджала губы. Казалось, сейчас она заплачет, но она сдержалась. — Говорят, что противоположности притягиваются, — сказала наконец она. — Однако притянуться мало. Надо еще и суметь прожить с этим человеком долгие годы. Мы слишком разные с Антуаном. Зато с Филиппом мы сделаны из одного теста. Мы одинаково думаем, одинаково чувствуем, у нас одинаковые взгляды на вещи. С ним я безмятежно счастлива. Так должно было быть и так правильно. В свою очередь у Мины зачесались глаза. — Однако, потопа бы не случилось, — деловито заметила она, чтобы не позволить себе расчувствоваться. А вечером она уехала в Париж. С образованием нового Бюро полиции дел не только не убавилось, но, казалось, наоборот стало еще больше. Вернувшись в архив, Мина обнаружила новые стопки бумаг, которых там раньше не было. — Эй, мы так не договаривались, — возмутилась она, потрясая стопкой перед носом у Вадье. — Этого барахла там раньше не было. — Ну, извини, — пожал плечами гасконец. — Не влезают никуда. Ты уж их рассортируй. — Не морочьте мне голову, — не поддалась на уговоры Мина. — Это свежие дела им место не здесь, а в отделении полиции. И, кстати, почему ими не занимается бюро Сен-Жюста? Политические дела теперь, кажется, в его компетенции. — Что значит «бюро Сен-Жюста»? — вскипел старый гасконец. — Он что, единолично управляет страной? — А вы подождите пока он вернется в Париж, он вам быстро растолкует, — нахально предложила Мина. Вадье понял издевку, но не сдался. — А ну не умничай, — сказал он. — Ты хоть и его любимчик, да только под луной ничто не вечно. — Опять народную мудрость вспомнили? — Все надеюсь, что однажды проникнешься, — ехидно ответил Вадье. — Давай, Ришбур, не трепи мне нервы, иди работать. Делать нечего, она пошла работать. Чтобы не перемешивать документы, она решила отделить новые бумаги территориально. Полдня ушло на то, чтобы освободить для них место, а потом уже можно было взяться и за дело, которое на сей раз продвигалось споро, так как большинство имен и событий ей было так или иначе знакомо — дела были совсем свежие. Пролистывая папки, она сначала недоумевала — по какой причине эти бумаги находятся в резервном архиве, но мало по малу до нее начало доходить, что с ними не так — все дела были начаты, распутаны и завершены оперативно, без проволочек, успешно, но главное тут было — быстро, ни одно из разбирательств не длилось дольше пяти дней — срок неслыханный даже учитывая упрощенную процедуру допроса, и тот факт, что обвиняемые сразу же признавали свою причастность и вину. Это началось в ночь с 3-го на 4-е прериаля, когда некто по имени Амираль стрелял в депутата Колло д‘Эрбуа. На следующий день на квартиру Робеспьера пришла девица, требовавшая аудиенции у Максимилиана. Того в этот момент не было дома, но девица, как впоследствии выяснилось, по имени Сесиль Рено, повела себя так настойчиво, что вызвала подозрения гражданки Дюпле и посетительницу задержали. После ареста выяснилось, что девушка имела при себе оружие — два ножа. Ни Амираль, ни девица Рено не отрицали своей ненависти к несостоявшимся жертвам и признались без применения пыток. Дальше было еще интереснее. После серии допросов вскрылось, что Амираль был дружен с неким Русселем, который, согласно показаниям, являлся одним из ближайших доверенных лиц… кого бы вы думали? Барона де Батца. Мина вытаращилась, не веря глазам. Неужели эти простофили напали на след Риса? Но как? Боясь упустить какую-нибудь деталь, она просматривала протоколы допросов, и вскоре стало понятно, кто подставил Кролика Роджера. Это был некто Арман, заключенный из тюрьмы Форс, имя которого фигурировало уже в деле дантонистов, но о котором потом почему-то забыли, а после казни Дантона потащили по всем тюрьмам дабы тот опознал всех подельников барона, особенное внимание уделяя тем, кто проживал в квартале Вивьенн, там, где квартировал в свое время также де Батц, полагая, что там до сих пор находится связной. Покушения пришлись весьма кстати, а когда обнаружилось, что Амираль жил в секции Лепелетье близ театра Фавара, которая относилась к нужному кварталу, все и вовсе встало на свои места. Минутку, но что же тогда с несостоявшимся покушением на Неподкупного? Совпадение? Мина глянула в начало дела и нахмурилась — Сесиль Рено проживала на улице Лантерн в доме номер 36. А это та же секция и тот же квартал… Она задумалась. Судя по документам, которые она держала в руках, де Батц или собственной персоной вернулся в Париж или действовал через посредников, но в обоих случаях главным ориентиром служила квартира барона. Черт! Она пролистала папку до конца, но ничего нового не обнаружила, кроме приписки «см. дело 7521-бис». Мина выматерилась в рифму и полезла искать указанную папку. На обложке было написано «Заговор иностранцев, именуемый заговором де Батца. Начато 17-го жерминаля II года Республики…» И опять квартал Вивьенн, улица Вивьенн и все подозреваемые разоблачены и арестованы, и все формально правильно — именно оттуда и началась антиреволюционная карьера де Батца. Однако, которого? Мина ведь как никто другой знала, что баронов было два. Первый — настоящий, бог знает где сейчас находившийся, а второй — самозваный. И этот самозванец никогда не проживал в квартале Вивьенн. Под именем де Батца он проживал в Шаронне, а потом и в других местах под другими именами. Почему же досье так напирают на место? Почему расследование шло так стремительно? Почему дело о заговоре иностранцев начали на следующий день после казни Дантона?.. Да потому, что Дантон лично знал де Батца, вернее Джеймса Риса, который выдавал себя за барона! А значит, будь Дантон жив, он мог бы уличить следователей в подлоге. Только после устранения дантонистов стало возможным дать ход делу де Батца, объявив его в фиктивный розыск, который Комитет общей безопасности вменил в обязанность Фукье-Тенвилю. И оба покушения таким образом оказывались сфабрикованными, не зря же оба задержанных сразу же признались. Опять же — скорость! С 17-го жерминаля дело стояло, но стоило только Сен-Жюсту уехать на фронт, как понеслось, — и за неделю Комитет его уже закрыл. Готово! Раскрыто! Раскрыт заговор, над которым сама Мина билась больше полугода. Если бы это было правдой, то такой удар по самолюбию ей было бы нелегко пережить. Только врете все, граждане, все от слова до слова в этом досье — ложь и фальшивка. В любом преступлении главное — мотив. Кому это выгодно? Кто заинтересован в том, чтобы следствие пошло по ложному следу и начало искать де Батца, который давным-давно покинул пределы страны? Ответ был очевиден — Джеймсу и тем, кто провернул все это дело. А это в свою очередь говорит о том, что Риса, конспиратора и иностранного агента, за которым стоит Питт и, вполне вероятно, австрийский двор, человека, который многократно пытался навредить республике в том числе руками республиканцев, того, который подкупил Эбера и Дантона с целью привлечения их к делу разрушения революции, этого человека кто-то поддерживает в Комитете общей безопасности. Кто?