Дожить до термидора

И вот на этот вопрос, понимала она, ей ответа не найти, разве что она обзаведется магическим шаром или научится гадать на кофейной гуще с погрешностью до пяти процентов. Потому, что стоит ей шевельнуться, об этом узнает Робеспьер, а ничем увлекательным это не грозило. На этот раз даже Мина, у которой напрочь отсутствовало чувство самосохранения, понимала, что шутки кончились. Все, что она сейчас реально могла делать — это строить предположения и догадки, основываясь на сведениях, которые у нее уже имелись. И ждать когда вернется Сен-Жюст в надежде, что его присутствие как-то поможет делу. Она понятия не имела, когда он вернется, понятия не имела, захочет ли вообще с ней разговаривать. Как ни крути, но ее диверсия на Самбре была крупной подставой, а Антуан действительно очень болезненно воспринимал такие вещи. Правда, письмо Кауница должно было все объяснить, но в таком случае Сен-Жюст мог дать знать об этом, а вестей от него не было. Мина хотела было написать Элизе, но Антуан не стал бы ее посвящать в такие детали, поэтому ей по-прежнему оставалось лишь изнывать от бездействия и неведения. Впрочем, присутствие Антуана не обязано было помочь ей. Не было никаких гарантий, что слово Сен-Жюста будет иметь прежний вес. Всем давно уже было очевидно, что между Робеспьером и Сен-Жюстом больше нет былого душевного единства, что у Максимилиана теперь другой советник, незаметный, не затмевающий своей персоной, остающийся все время в тени, и от этого еще более милый уязвленному самолюбию Робеспьера. Сийес, как и некогда Шнейдер, был выходцем из ордена, только не капуцином, а иезуитом и наглядно доказывал, что слава интриганов и лжецов за орденом закрепилась не зря. Он взялся будто бы из ниоткуда, его знали все, но толком не знал никто, он был везде и нигде. Его влияние чувствовалось и в Конвенте и в Комитете общей безопасности, несмотря на то, что его имя не фигурировало ни в одном из документов. Действуя исподволь, он манипулировал нужными людьми так, что никто не мог бы уличить его в нелицеприятных поступках, хотя все кругом знали, что именно Сийес нашептывает Робеспьеру, что именно он стоит за раздорами в Комитете, и даже такой хитрец как Барер опасался вступать с ним в конфронтацию, а это что-то да значило. Это именно невидимый, но от этого не менее опасный Сийес подсказал Робеспьеру идею культа Верховного Существа. Идея была, конечно, не нова, об этом говорил еще покойный Руссо, почитателем которого Максимилиан всегда был, есть и будет, однако сейчас она пала на плодородную почву, позволяя мыслям Робеспьера заняться тем, что было ему ближе всего — наставлением на путь истинный и выведением заблудших овечек из тьмы на свет. Мина вообще была абсолютно уверена, что Робеспьер — типичный пример человека, который ошибся с выбором профессии. Правда выбора у него на самом деле не было, но вот послали бы одиннадцатилетнего Максимилиана изучать, скажем, богословие, и не было бы у Франции Робеспьера, оставшегося в веках, как человек, заливший родину кровью собственных соотечественников. Он был убежден, что человеку необходимо верить в высшие силы; глубоко обиженный на Бога Максимилиан все же не смог стать атеистом и идею дехристианизации, которую активно воплощали в жизнь эбертисты, воспринял в штыки. Тут-то как раз его и поддержал Сийес, и на этой почве и зародилось доверие Неподкупного к этому во всех отношениях подозрительному субъекту. Но если мотивы Робеспьера были более-менее понятны, то что двигало бывшим иезуитом — неизвестно. Не из любви к искусству же он так активно вмешивался в дела государственной важности. Чего он хотел? Денег? Славы серого кардинала? Должен же у него быть мотив? Опять же, логично предположить, что человек такого уровня влияния мог быть связан и с Рисом, но это слепая улочка, Мине ни за что не подобраться к Сийесу настолько близко, чтобы выяснить. Кроме того, он всегда действует через подставных лиц и не входит в состав ни одного из Комитетов, а это значит, у него там должен был быть свой человек. А у этого человека тоже есть мотив. Какой? Что ему могли пообещать в обмен на предательство родины? И какой мотив у самого Джеймса? Мина вспомнила, что у нее до сих пор имеется пропуск в Бюро иностранцев. Может быть, пошарить там? Конечно, Робеспьер недвусмысленно пригрозил ей, но в конце концов она и сама — иностранка и может наведаться в Бюро по личным вопросам, а там уж тихой сапой прошерстить документы, касавшиеся фальшивых личин лже-барона. Нет, решила она, взвесив риски, это ни к чему не приведет. Джеймс не дурак и никогда не пользуется палеными данными. Все дела, в которых он фигурировал под вымышленными именами, или давно закрыты или зашли в тупик, все счета, так или иначе ведущие к барону, реквизированы. Да и вообще здесь не требовалось копать слишком глубоко — Джеймсом двигала жажда наживы, деньги всегда представляли собой его главный мотив. Так было раньше, так будет и впредь! Люди не меняют своих склонностей, а войны и государственные раздоры всегда были самым простым способом незаконного обогащения в особо крупных размерах. Однако, возразила она себе, Рис активничает на политической сцене уже не первый год. Если им движут деньги, почему же до сих пор он не нахапал достаточно? За этим кроется что-то еще, или ему все время мало? Она закрыла глаза, стараясь систематизировать все, что ей было известно о деятельности Джеймса, которая так или иначе могла вести к обогащению и вдруг столкнулась с не совсем ожидаемым выводом — деятельность Риса, хоть и была активна, но не приводила к желаемому результату. Каждый его мегаломанский проект потерпел фиаско. Это не бросалось в глаза, когда она рассматривала дела отдельно, но, взятые в совокупности, они совершенно однозначно указывали на то, что каждый раз Джеймс совершал какую-нибудь ошибку, которая рушила его планы. Осталось только понять, какую. Вот когда ей пригодились знания по психологии, которой она в свое время довольно плотно увлекалась, но, увы, не всегда умела применить в жизни. Если человек раз за разом делает одно и то же, то и результат будет одинаковым и причину здесь нужно искать в характере данного индивида. А что из себя представляет Джеймс? Аферист, не боящийся играть по-крупному. Ему нравится процесс игры, в какой-то мере он интересует его больше, чем результат. Ему нравится влиять на события самостоятельно, он не боится быть обнаруженным, так как уверен, что не оставит после себя следов. Он самоуверен и считает себя более сильным игроком. Скорее всего эта самоуверенность и есть его уязвимое место, ведь все его промахи так или иначе связаны с тем, что он недооценил противника, как было, например, в случае с самой Миной. Итак, Джеймсу нужны деньги и, судя по всему, много. А зачем? На Кощея он не похож — люди его склада не имеют тяги к богатству ради богатства, значит, они нужны для чего-то конкретного. Чтобы выяснить это, ей, скорее всего, пришлось бы наведаться в Англию, что в существующих условиях совершенно невозможно. Стоп, вспомнила она, у нее же в Британии есть поверенный. Может написать мистеру Сэджвику, вдруг ему удастся что-нибудь узнать? Она не питала больших надежд, когда отправляла письмо. Каково же было ее удивление, когда на четвертый день она получила ответ. В послании Сэджвик извещал ее, что джентльмен по имени Джеймс Рис проявлял активный интерес к аукциону недвижимости в графстве Корк. Корк, чуть не вскрикнула Мина! Это же родные места Риса, ведь дворянское гнездо его отца находилось некогда именно там. Далее поверенный сообщал, что аукцион состоится через месяц, и желание указанного джентльмена завладеть поместьем весьма горячо, но шансы невелики, так как у него не нашлось средств для внесения залога. Это значило, что Джеймсу срочно нужны деньги, и что в течении месяца он обязательно где-нибудь проявится. А что, если попробовать взять его на живца? Заставить его клюнуть на какую-нибудь перспективную авантюру? Где сейчас можно срубить деньжат и не попасть под особое подозрение? Информация точно имелась в главном архиве в Комитете общественного спасения, но туда ей не попасть незамеченной, там всегда кто-нибудь да есть… Черт, ну где же Сен-Жюст? Мина не подозревала, что в этот момент Сен-Жюст как раз подъезжал к Шуази. Конечно, это был лишний крюк и его с нетерпением ждали в столице, но он хотел сам расспросить сестер Дюпле о том, что передала ему Мина. Кроме того он собирался серьезно поговорить с Анриеттой, рассчитывая на расторжение помолвки после того, как он объяснит истинное положение вещей. Она будет сердита на него, но он и впрямь кругом виноват. И дело тут было даже не в Мине, просто хватит ему уже бегать от самого себя. Анриетта — девушка неглупая, она поймет, а если нет, то ей гордость не позволит стать второй. Занятый своими мыслями, он не замечал, что чем ближе они подьезжали, тем мрачнее становился Филипп, тем пуще хмурился его обычно гладкий лоб. И хотя в письмах он осыпал Элизу поцелуями, с нетерпением ожидая появления на свет своего первенца, но сейчас при виде жены, бережно прижимавшей к груди крошечный сверток, он весьма сдержанно поцеловал ее, лишь мельком взглянув на ребенка. Бедная Элиза даже опешила от такой холодности. — Хорошо, что ты приехал, — обратилась она к Сен-Жюсту. — Да, — желчно подхватил Филипп. — Просто прекрасно. Где моя сестра? В ответ на его вопрос в гостиную впорхнула Анриетта. Блестящими от волнения глазами она глянула на нареченного. — Антуан! — с восторгом начала она, но Филипп не дал ей продолжить. — Собирай вещи, — велел он не терпящим возражений тоном. Девушка застыла, в недоумении взглянув на золовку, но та сама не знала, что и подумать — таким резким ей еще не приходилось видеть собственного мужа. — Что-то случилось, братец? — спросила Анриетта. — Случилось, — все больше заводился Леба. — Собирайся, ты сейчас же едешь домой. — Может, объяснишь, что происходит? — поинтересовался Сен-Жюст, которого нелюбезность друга тоже ошарашила. — Это я должен объяснять, что происходит? — взвился Филипп. — А, может, ты объяснишь, кто дал тебе право обманывать тех, кто тебе доверился? — Филипп, что ты несешь? — попыталась образумить мужа Элиза. — Помолчи, — грубо отозвался Филипп. У той аж рот от изумления раскрылся. — Как ты разговариваешь с женой? — одернул его Антуан. — Не твое дело, — огрызнулся тот. — Или ты считаешь, что лишь тебе позволительно вести себя как пожелаешь? — Да что случилось то? — не выдержала Анриетта. Филипп раздраженно глянул на нее, потом, поджав губы, на друга. — Я все знаю, — запальчиво сказал он. — Знаю про тебя и про Мину. Знаю, что вы — любовники. И у тебя достало совести просить руки моей сестры? — Филипп, я хотел рассказать, но... — вздохнул Антуан. — Ты всегда был эгоистом, которому безразличны чувства других, — не успокаивался Филипп. — Тебе всегда было плевать, как будут жить те, которых ты использовал в своих целях. Для тебя люди вокруг — куклы, тебя не интересует чужая боль, ты видишь только то, чем эти куклы полезны. — Неправда, — возмутился Сен-Жюст. — Это вышло против моей воли. — Ах ты, бедняжка, — язвительно скривился Филипп. — Оно само! А то, что ты играешь честью молодой девушки, которая ни в чем не виновата перед тобой, это тоже само вышло? — Филипп, пожалуйста, дай ты ему хоть слово сказать! — взмолилась Анриетта. — Собирай вещи! — рявкнул на нее брат. — Думаешь, ты нужна ему со своей чистотой да красой? Куда там! Это он только делает вид, а в действительности ему больше по сердцу авантюристка, на которой пробу ставить негде. Не смущает, что ты у нее — не единственный? — Как ты смеешь клеветать на нее? — не выдержала Элиза. — А ты придержи язык, — прикрикнул на жену Филипп. — Или думаешь, я не помню, как ты сама на него заглядывалась. Не удивительно, что вы с ней сдружились — одного поля ягодки. Элиза задохнулась от гнева, брови Сен-Жюста сошлись на переносице. — А ну немедленно извинись, — с расстановкой произнес он, расстегивая пуговицы на мундире. — Неужто не хочешь почитать, с кем твоя подружка кувыркалась в Вене? — горько усмехнулся Филипп. — У меня… Он не успел сказать, что у него. Не говоря ни слова, Антуан врезал ему со всей силы по лицу. Филипп, охнув, схватился было за пострадавшее место, но тут же отпустил и вцепился в лацканы мундира Сен-Жюста. Завязалась потасовка. От шума и криков проснулся малыш на руках матери и громко заплакал. Элиза, до сих пор в оцепенении наблюдавшая за мужчинами, вдруг словно вынырнула из воды на поверхность. — Идиоты! — прошипела она, пытаясь успокоить ребенка. — Идем, Анриетта, от этих оленей толку не добьешься. Поскольку Антуан был все же сильнее, Филипп вскоре выбился из сил. Заломив ему руку за спину, Сен-Жюст крепко прижал его грудью к стене, не позволяя вырваться. — Пусти, — хрипел Леба. — Ага, сейчас, — ответил Антуан, тяжело дыша. — Ты оскорбил Мину! Ты оскорбил Элизу! Извинись, или я тебе руку сломаю. — Пошел ты к черту! Хорошенько тряхнув Филиппа и убедившись, что тот выдохся, Антуан все же отпустил его. Леба рухнул на стул. Сен-Жюст поправил беспорядок в одежде, пригладил волосы. — Послушай, — начал было он после паузы, но Филипп перебил его: — Убирайся, — сквозь зубы прошипел он. — Не хочу тебя ни видеть, ни слышать! Понимая, что сейчас спорить с ним бесполезно, Антуан не стал задерживаться. С одной стороны, конечно, получилось некрасиво, но с другой — Филипп значительно облегчил ему задачу разрыва с Анриеттой и теперь он может с чистой совестью прийти к Мине. Вот только что это Леба там молол о Вене? Он никогда не думал о том, что Мина может быть ему неверна. Собственно, с его стороны было бы глупо ожидать от нее верности, для этого Сен-Жюсту нужно было с ней как минимум ходить за ручку. И все же мысль о том, что она могла принадлежать другому мужчине задела его инстинкт собственника. Настроение и без того испорченное ссорой с Филиппом, испортилось окончательно. Всегда вежливый и совершенно неагрессивный Леба нынче словно с цепи сорвался, а Антуан даже не знает толком, что за этим стоит. Филипп узнал о них с Миной, но что именно он узнал? И от кого? И с чего он взял, что она крутит шашни с кем-то еще?.. Впрочем, Антуан быстро осадил сам себя. Он был твердо намерен начать с Миной все с чистого листа, и подозрениям тут не место. Что бы ни было в прошлом, пусть останется в прошлом. С Филиппом он поговорит, когда тот немного успокоится. А сейчас не худо бы найти саму Мину. Было уже довольно поздно, но дома ее не оказалось. Скорее всего, она опять ночевала на службе, но в Комитет он решил не ходить. Там бы на него непременно свалилась целая гора дел, а он, по правде говоря, не совсем еще оклемался после болезни, а с дороги и вовсе чувствовал себя треснувшим по всем швам. Надо было отдохнуть, одна ночь ничего не изменит. Кроме того завтра ему предстоял разговор с Максимилианом, не зря же тот сорвал его с фронта, значит случилось что-то важное. Полина пожурила его за то, что не предупредил о приезде. — Знай я, что вы приедете, я бы хоть ужин приготовила, — огорчилась она. — Пустяки, хозяюшка, — заверил ее Сен-Жюст. — Все, о чем я сейчас мечтаю, это растянуться во весь рост на нормальной постели и не просыпаться от грохота орудий. Он исполнил свою мечту со всей ответственностью, на которую был способен. Завтра, все дела подождут до завтра. Проваливаясь в сон, он вдруг вспомнил, как однажды в этой самой постели лежала Мина, вспомнил, сколько сил пришлось ему употребить на борьбу с искушением быть с ней. «А зачем?» — спросил он сам себя, но ответить не успел — веки его опустились и он заснул крепким сном, который никто не собирался нарушать. Спал до позднего утра. Солнце давно поднялось и золотило своими ласковыми лучами его загоревшее на фронте лицо. Полина уже дважды стучала в дверь, чтобы разбудить своего жильца, однако тот не слышал. Спал он долго, но это стоило того. Он проснулся бодрым и полным сил, словно начерпав внутреннего ресурса, который истощился вследствие событий последних двух недель. Наскоро позавтракав, он поспешил в Комитет, недоумевая по поводу суеты, которая царила в городе с самого утра. Об этом говорил весь Париж. С похорон Марата не затеивалось в городе мероприятий настолько масштабных. Повсюду развешивали гирлянды из лент, зеленых ветвей и цветов, коих теперь было в изобилии. На центральных улицах сооружали арки для торжественной процессии, освобождали мостовую, проверяя ее состояние, чтобы какой-нибудь злосчастный ухаб не испортил планы. Руководил процессом художник Давид, куда же без него. Антуан усмехнулся, вспомнив, что Давид участвовал в каждом государственном заказе, который мало-мальски отдавал славой и масштабностью. У каждого свои недостатки, а недостатком Давида было тщеславие. Он рисовал портреты со всех значимых персон, которые попадались на его жизненном пути, намереваясь через них увековечить свое имя, теми же, кто не представлял интереса в этом смысле — пренебрегал. Как-то Барер попросил его написать с него портрет, но тот отказал, сославшись на занятость. А вот с Сен-Жюста Давид рисовал, правда, творение Антуану не понравилось. Художник изобразил его надменным гордецом с мертвыми глазами. Многие находили портрет прекрасным, восхищались героической постановкой картины, но все это было не то. Давид не сумел уловить главное, не разглядел за красивой внешностью своей модели его необъятный внутренний мир, довольствуясь внешним антуражем, по части которого (тут надо отдать ему должное), ему не было равных. Вот и сейчас во внешних атрибутах не было недостатка и убранство было продумано до мелочей, однако, если похороны Друга Народа были праздником скорби, сейчас же все свидетельствовало о том, что парижане собираются ликовать. Ну, или им это велено! Максимилиан встретил его довольно приветливо, что Антуана даже немного удивило. — Как твои успехи на фронте? — спросил Робеспьер. — Они ничтожны, — ответил Сен-Жюст. — Но ты наверняка и так знаешь об этом. — Да, — не стал отрицать Максимилиан. — Но не все же тебе быть героем, другим тоже нужен простор, чтобы проявить себя. Поражение Антуана на фронте неожиданно обернулось для него удачей. В то время как военные действия на Самбре развивались не лучшим образом, младший Робеспьер одержал победу в Тулоне. Максимилиан воспринял это как ободрение свыше, и Антуан в его глазах уже не был настолько совершенным и непобедимым, и ревность отпустила его сердце. В конце концов, они были в одной лодке, им дороги одни цели, они оба идут по стопам великого Руссо, а то, что в деталях они расходятся — не беда. В отсутствие молодого коллеги Робеспьер снова почувствовал в себе силы реализовать то, о чем мечтало все его существо, и в чем прагматичный Сен-Жюст его ограничивал. Последние приготовления к реализации и застал Антуан, вернувшись в Париж. — Ты заметил, как похорошел город? — спросил Робеспьер, подходя к окну. — Заметил, — Антуан шагнул ближе. — Но я не очень хорошо понимаю, что происходит. Может, объяснишь? — Охотно, — отозвался Максимилиан. — Однако прежде я хотел бы зачитать тебе кое-что. Он подошел к столу, отыскал нужную бумагу, поправил на переносице очки. «Я верю в Верховное Существо, которое создало людей свободными и равными, которое сотворило их для взаимной любви, а не для ненависти, которое хочет, чтобы его чтили добродетелями, а не фанатизмом, и в глазах которого самый лучший культ — культ разума и истины. Религия Разума не предлагает никаких догматов, она дает советы и эти советы — только голос нашей совести: Совесть скажет тебе: люби отечество и уважай законы, ибо любовь к отечеству — первая добродетель, ибо ты находишься под охраной законов: они бодрствуют, когда ты спишь.»* — Ты знаешь, что это? — спросил Максимилиан, оторвавшись от бумаги. — Знаю, это слова Руссо, — ответил Сен-Жюст. — Но разве Буассель уже не обработал этот текст, включив его в «Катехизис человеческого рода»** и разве не этому мы учим детей в школах? — Учим, — подтвердил Робеспьер. — Но потом эти дети приходят домой, а многие ли родители ознакомились с текстом Катехизиса? — И к чему ты клонишь? — К тому, что воспитывать будущее республики — дело достойное, но нельзя забывать о тех, кто вершит революцию прямо сейчас. — Согласен, однако как это связано с происходящим в городе? Максимилиан улыбнулся. — Тебе не хуже моего известно, насколько расколото наше общество. Страна разобщена, люди потеряли ориентир и перестали быть сплоченными, единым организмом, который стремится к единой общей цели. Это в свою очередь ведет к анархии и, как следствие, — преступлениям против страны и соотечественников. Бешеные с их борьбой против религии причинили Франции больше вреда, чем пользы, — сказал он. — Нельзя лишить народ бога, ничего не дав взамен. Французам нужен новый бог, новая духовная опора. А что может быть нравственнее, чем культ разума, который будет подкреплен кроме прочего и Конституцией? Зеленые глаза Максимилиана возбужденно заблестели — он сел на любимого конька и Антуану оставалось только набраться терпения. — Народ устал от крови и лишений, — продолжал Робеспьер. — Устал от серости и беспросветности бытия, ведь существование, не озаренное высшей целью, идеей будущего и надеждой на лучшие дни, неизменно ведет к унынию, а уныние — к атеизму, образуя порочный круг, выбраться из которого порой не под силу и достойному. Но мы исправим это. Мы устроим празднество и в ходе торжества провозгласим во Франции новый культ — культ Верховного Существа, культ разума и справедливости. Это примирит противоречия и приведет народ к единой морали. Общество, под ведением Разума очистится от заблуждений, отринет грехи себялюбия и эгоизма и вернется в свое девственное состояние, а в добродетель народа мы свято верим. — Мы? — лоб Сен-Жюста пробороздили складки. — И кто же подкинул тебе эту замечательную идею? Бьюсь об заклад, это брат-иезуит. Аккуратный нос Робеспьера сморщился от недовольства. — Считаешь, что сам я не в состоянии до этого додуматься? — Нет, но каждому культу нужны служители, нужен Верховный Жрец, а кто им будет. Ты? Или все-таки Сийес? — Что ты заладил, «сийес-сийес»? — возмутился Максимилиан. — Разве ты сам не восхищался этой идеей? При всей критичности и практичности ума, Антуан не был атеистом, и идея Руссо была ему глубоко симпатична, поэтому против установления нового культа как такового он ничего не имел и его сомнения относились скорее к технической стороне вещи. — Идея, безусловно, хороша, — сказал он. — Однако, я считаю, что не время заниматься идеологией пока не решены насущные нужды. Максимилиан, то, что кругом цветут цветы —прекрасно, но до урожая еще далеко, народу нужен хлеб, фронтам нужно снабжение и религия не поможет нам утишить урчание голодных животов. Ни один культ еще не решил государственных проблем. Вспомни римлян с их чествованиями богов! Разве это уберегло государство, будь это республика или империя? — И все же в трудную минуту идеология способна поддержать дух граждан, — возразил Робеспьер. — И тому в истории немало примеров. — Это все решения на время, — упрямо тряхнул головой Антуан. — Нам не дыры латать надо, а в корне менять внутреннюю политику. Наша экономика трещит по швам, наши границы осаждены врагом, а ты предлагаешь обратиться к Верховному Существу с просьбой о помощи! — С каких пор ты стал таким скептиком? — Робеспьер развел руками.— Верховное Существо и сейчас помогает нам в наших начинаниях, я твердо в этом убежден. Заметив удивленный взгляд друга, он продолжал. — Ты знаешь, что Огюстен был отправлен в Тулон, чтобы урегулировать ситуацию на южном фронте? Я молился Верховному Существу и оно услышало меня — мой брат вернулся с победой, блистательно разгромив противника, численно превосходившего наши силы. Антуан только зубами скрипнул. Он-то прекрасно знал, как обстояли дела в Тулоне, однако, Карно, видимо желая подлизаться к Робеспьеру, не осведомил того, что младшему брату не грозила опасность. — А покушение? — продолжал Робеспьер. — Разве ты не слышал о том, что меня пытались убить? Какой-то девушке захотелось славы Шарлотты Корде, однако высшая сила уберегла меня, стало быть Максимилиан Робеспьер еще нужен Франции. Скажи, Флорель, это ли не знаки Провидения и можно ли это расценить иначе? Голос Робеспьера звучал патетично, глаза его горели и весь вид выдавал какое-то нездоровое возбуждение, которого прежде Максимилиан не выказывал или, по крайней мере, выказывал не в таком размере. И хотя Сен-Жюст мог разочаровать его по всем пунктам, он не стал спорить. — Я так понимаю, что к празднеству уже все готово, — миролюбиво сказал он. — Не отменять же после стольких трудов. И все же хотелось бы подстраховаться. Что если идеи Верховного Существа окажется недостаточно для того, чтобы вернуть заблудших на путь добродетели? Надеюсь, у тебя имеется резервный план на случай, если что-то пойдет не так. — Имеется, — кивнул Робеспьер. — Пока ты ковал победу на фронте, я разработал проект, который усовершенствует судебное делопроизводство и позволит быстрее разбираться с врагами народа. — Ух ты! — хмыкнул Сен-Жюст. — Отсюда далеко до культа миротворчества. — На грубый мешок грубая заплатка, — взгляд Робеспьера стал жестким. — Тот, кто не внемлет благовесту пальмовой ветви, устрашится звона карающего меча. — Можно взглянуть на проект? Максимилиан протянул Антуану папку и тот, усевшись, принялся изучать содержимое. По мере того, как он вникал в суть, все сильнее хмурились его брови. Содержимое папки действительно упрощало процесс судебного разбирательства дальше некуда. Упразднялись защитники, упразднялись допросы. Для обвинения было достаточно свидетельства других граждан в любой форме. Приговоры не подлежали обжалованию, никакой пощады к врагам отечества. К врагам причислялись кроме объективных преступников, также лица, утаивавшие имущество перед республикой независимо от суммы, имевшие сношения с иностранцами и эмигрантами, а тем более, состоявшие с ними в родстве, лица, не придерживавшиеся постановлений правительства, своей деятельностью подрывавшие авторитет Конвента и дурно отзывавшиеся о его членах… Антуан отложил папку на стол. — Что скажешь? — поинтересовался Робеспьер. — Что беру свои слова обратно — идея Верховного Существа мне нравится гораздо больше. А также, что те, кто обвинял нас в злоупотреблении террором, еще не видели, что такое настоящий террор. — Тебе кажется, что это слишком? — А ты находишь, что произвол власти — это нормально? И чем же наша республика будет отличаться от тирании? — Тирания тут ни при чем, — возразил Робеспьер. — Закон нужен для того, чтобы не позволить преступникам избежать наказания. Вспомни процесс Дантона! Ведь еще чуть-чуть и все сорвалось бы! Богач может нанять адвоката, у бедняка этой возможности нет. Уравняем же шансы граждан на справедливость. Невинным нет причин трепетать перед правосудием. — А что если невинный станет жертвой доноса? — Суд не запрещает доказывать свою невиновность, — ответил Максимилиан. — Но без третьих лиц, без защитников, нанимаемых за деньги. Рано или поздно гарантом справедливости станет добродетель народа, в которую я верю безоговорочно. — С мечом в руках о мире говорить!*** — процитировал Сен-Жюст. — Поведем народ на бойню с верой в добродетель народа! Робеспьер поджал тонкие губы. — Тебе не угодишь, — сухо заметил он. — Ты все бы хотел делать по-своему, я знаю. Однако на сей раз тебе придется подчиниться воле Комитета. — В каком смысле? — не понял Антуан. — Разве этот твой проект уже опубликован? — Нет, — признал Максимилиан. — Но он уже подписан всеми членами Комитета общей безопасности. Не хватает только твоей подписи. Антуан пролистал документ до конца. — Здесь нет подписи Кутона, — сказал он. — Да, Жорж приболел, — объяснил Робеспьер. — Болезнь делает его упрямым, он сказал, что подпишет только после того, как увидит твою визу. Глаза Антуана прищурились. — Возможно упрямство Кутона — результат недомогания, но я упрям от рождения. Поэтому подписи Кутона придется ждать долго. — Ты посмеешь ослушаться воли правительства? — Максимилиан, — серьезно сказал Сен-Жюст. — Взгляни на меня и скажи, можешь ли ты с чистой совестью упрекнуть Сен-Жюста в излишней терпимости и потакательстве врагу? Я буду первым, кто потребует смерти виновных, но мы уже видели, куда может привести абсолютная и бесконтрольная власть, и скажу тебе начистоту — подписывать такой документ равносильно дать ему ход. Не трудись убеждать меня, что это лишь предосторожность. — Я от всей души надеюсь, что нам не придется прибегнуть к этой мере вовсе, — воскликнул Максимилиан. — Если завтра все пройдет гладко, и парижане примут нововведение как должно, я клянусь тебе — этот закон никогда не увидит света дня. — Что ж, подождем до завтра, — сказал Сен-Жюст, внутренне холодея. Он совершенно четко осознал, что если завтрашнее мероприятие пойдет не так, как ожидает Робеспьер, то подписать чудовищный закон ему придется — не будет другого выбора, большинство уже согласилось. И когда закон войдет в силу, то чтобы отправить на гильотину ту, что ему всего дороже, не понадобится даже доноса… Черт, надо срочно отыскать Мину!