Дожить до термидора

Ее как назло нигде не было. Не было дома, не было на службе, вернее, вроде как появлялась, но где сейчас — одному черту известно. На хронические отсутствия молодого сотрудника уже, похоже, все плюнули. Он спросил было Барера, но и тот не знал. — В последний раз я видел ее в день после твоего отбытия на фронт, — сказал он. — А что случилось? Что за спешка? — Да вот, боюсь, не было бы поздно, — ответил Антуан. — Ей же приключений найти, как… Он не стал уточнять, тем более, что Барер и так согласно кивнул. — Если увидишь, срочно отправь ко мне, — попросил Антуан. — А лучше скажи, пусть немедленно уезжает за границу, пока еще можно. — Ты переживаешь из-за закона, который хочет внедрить Максимилиан, верно? — догадался Бертран. — Да, — буркнул Сен-Жюст. — И у вас должно быть коллективное помутнение рассудка приключилось, если вы согласились. Ладно те, кто заискивают перед Робеспьером, но ты-то, Барер! Ты же умный человек, ты же понимаешь, чем это обернется, и какие реки крови потекут под речи о добродетели. — Понимаю, — кивнул Бертран. — Но я был не первым, кто поставил свою подпись. — Что это меняет? — Ничего, конечно, если разобраться, — вздохнул Барер. — Увы, я не герой. А может быть к счастью. Но ведь и до тебя, наконец, стало доходить, что здесь Мине находиться опасно. Сен-Жюст досадливо вздохнул. — В Комитете царит страх и недоверие, — продолжал Барер. — Боятся Робеспьера, но еще больше того, кто стоит за ним. Паука, который плетет паутину чужими руками, за спинами других, незаметно, но неуклонно. — Сийес, — шепнул Антуан. — Тебе хорошо, ты не ведаешь страха, — в свою очередь вздохнул Бертран. — Но такая сила дана не всем. — Что тебе о нем известно? — спросил Сен-Жюст. — Ничего. — Врешь, как ничего! Ты все про всех знаешь. — Ты мне льстишь, — усмехнулся Барер. — Но мыслишь правильно. Чтобы понять мотив, нужно узнать человека. — Узнаешь? — Попытаюсь. В этот момент дверь открылась, и в зал вошел бледный, осунувшийся Филипп. Увидев Сен-Жюста, он вздохнул и, не поприветствовав, сел за свой стол. Сен-Жюст и Барер тоже заняли свои места*, погрузившись в работу. Не прошло и десяти минут, как Антуан бросил перо и, поднявшись, подошел к столу, за которым работал Леба. — Послушай, — сказал он товарищу. — Давай объяснимся. Анриетта уехала в тот же день, когда Филипп прибыл в Шуази. Не успела, впрочем, улечься пыль от колес ее экипажа, как разгневанная Элиза выставила мужа из дома, заявив, что еще никто в жизни с ней так по-хамски не разговаривал. Филипп, который по своей природе совершенно не имел склонности раздувать конфликты, уже жалел о случившемся, потому, что каковы бы ни были его претензии к Сен-Жюсту, обижать жену он был не вправе. Кроме того ему было стыдно за тот поклеп, который он возвел на Мину со зла. Ну и, наконец, он просто не умел долго злиться, в особенности на Антуана, которого, несмотря ни на что, глубоко уважал. Вот и теперь, когда миновал взрыв, он подумал, что в конце концов насильно мил не будешь и, возможно, это он сам принял желаемое за действительное, поэтому, когда Антуан подошел к нему с целью примирения, Филипп поглядел на него хмуро, но уже не враждебно. — Я понимаю, ты сердишься, — сказал Сен-Жюст. — Но мне, правда, жаль, что так вышло. Барер, поглядев на друзей, сгреб бумаги. — Пойду к себе, — сказал он. — Не буду вам мешать. Филипп остановил его. — Нет, не уходи, — попросил он, поднялся с места и торжественно глянул на друга. — Я хочу, чтобы ты попросил у меня прощения, — сказал Филипп Антуану. — За то, что обманул меня и мою сестру. Подобное требование в присутствие свидетелей сильно било по гордости Сен-Жюста, однако, неожиданно сам для себя он не почувствовал никакого внутреннего сопротивления, скорее всего потому, что понимал — он виноват и это наказание по заслугам. — Я прошу у тебя прощения, — отчетливо, чтобы Бареру было хорошо слышно, произнес он. — За то, что обманул тебя и твою сестру. ** Пару секунд они молчали, глядя друг на друга. — Мальчики! — сказал Барер. — Я сейчас расплачусь. Его слова словно вывели обоих участников мужского разговора из ступора. — Вот, — Филипп протянул Антуану письмо, изрядно помятое и потертое. — И ты прости меня за то, что я говорил дурно о Мине. — Что это? — спросил Антуан. — Она послала его в день первого штурма Самбры, — объяснил Филипп. — Отдала его Дьешу, а тот должен был доставить тебе, но не смог. Сен-Жюст быстро пробежал глазами строки письма и точно так же молниеносно перед его мысленным взором встала картина того злосчастного дня, когда им пришлось отступать ни с чем. Теперь, когда он знал что к чему, ему стала понятна причина ее поступка, теперь он понял, что Мина спасла сотни солдатских жизней, которые иначе рисковали безвременно оборваться в тот день. И опять, какой ценой? Презрев свои интересы, пожертвовав своей репутацией, а могло быть и хуже — ценой собственной жизни! — Это письмо никто не должен увидеть, — сказал он. — Если оно попадет в руки Робеспьера, то Мине несдобровать. С этими словами он разорвал бумагу на мелкие кусочки и бросил в мусорное ведро. — Барер, попробуй отыскать ее, — попросил Антуан. — Вечером, после парада в честь Верховного Существа, будут давать представление в Национальном театре. Там будут все, наверняка и Мина появится. — Черт бы драл этот праздник? — проворчал Сен-Жюст. Вообще говоря, ворчал он напрасно, потому, что организовано все было без сучка и задоринки. 20-го прериаля случайно ли, намеренно ли, но совпало с прежним праздником Троицы — и это было многими воспринято как добрый знак. Кроме того, погода выдалась чудесная, солнечная. Воздух был напоен запахом цветов и зелени, которые украшали даже самые бедные дома. Музыканты и певцы собрались у Дворца Равенства, чтобы начать церемонию. Понемногу подтянулись и остальные участники церемонии — ждали только Робеспьера. Наконец он появился. Он был одет в небесно-голубой фрак, золотистые панталоны, под которыми красовались полосатые чулки. Талия его была перехвачена кушаком в цвет национального знамени, в руках он сжимал букет из цветов и колосьев. Его короткая речь несколько раз была прервана овациями, а после нее вступил хор, исполнивший новый гимн, текст которого был написан буквально за два дня до церемонии. Хористы старались на совесть, и зрители подхватывали мелодию, хотя и не знали слов. Когда отзвучал последний аккорд гимна, распорядитель праздника дал отмашку к началу процессии. На белоснежной колеснице восседала одна из самых красивых актрис Национального театра, изображавшая Свободу, за колесницей следовали не менее прекрасные девы в белых одеждах, с цветами в нежных руках. За ними шли участники процессии, которую открывал Робеспьер. Манифестанты дошли до выхода из Национального сада, где была установлена безобразная и мрачная статуя атеизма, изготовленная из картона. Робеспьер, приняв из рук одного рабочего факел, поджег статую, которая, воспламенившись, принялась испускать гадкую, удушливую вонь. По приказу Давида рабочие принялись крюками растаскивать горящие куски картона, открывая взорам присутствующих другую статую — статую Мудрости, спрятанную под картоном. Но тут произошла небольшая накладка, которая омрачила гладкий ход церемонии — открывшаяся статуя Мудрости оказалась изрядно испачкана сажей от горящего картона. Из толпы понеслись смешки. — Потемнела твоя Мудрость, Робеспьер! Максимилиан слегка побледнел, но не подал виду. Впрочем, дальше уже все шло прекрасно. Процессия двинулась к Полю собраний. Путь неблизкий, но дошедшие были вознаграждены зрелищем настоящего парада в лучших традициях Олимпийских Игр. Барабанщики, гвардейцы, конные войска шагали стройными рядами, перемежаясь группами детей, молодежи, стариков на колесницах, украшенных символами свободы и плодородия. Максимилиан, председательствовавший параду, шел впереди. К его ногам бросали цветы, женщины протягивали к нему детей. Никогда еще Робеспьер не был так близок к народу и никогда еще не получал столько знаков народной любви и в какой-то момент Антуану показалось, что теперь можно вздохнуть спокойно. Затея удалась, а, стало быть, страшный кровавый закон, воплощающий страх и бесправие, не вступит в силу, не будет в нем нужды. Сен-Жюст отстал от процессии. Он решил было предпринять еще одну попытку разыскать Мину, но после рассудил, что разумнее было бы подождатначала театрального представления. Искать ее в многотысячной толпе было сродни поисками иголки в стогу сена. Антуан заскочил домой, чтобы поменять рубашку — солнце пекло и он порядком взмок пока процессия добралась до Тюильри. Переодевшись, он направился в театр, но Мины и там не было. Томимый каким-то неясным, но от этого не менее зудящим чувством, Антуан пошел во Дворец Равенства, который сейчас стоял почти совсем пустой, если не считать дежурных, которым не повезло со сменой. На всякий случай он заглянул на чердак — никого. Он уже начал слегка беспокоиться, а не прошляпил ли он чего. На всякий случай решил спросить у дежурного в архиве, спустился вниз, толкнул дверь… Маленькая фигурка на месте, где обычно работал Вадье, трепыхнулась, что-то воровато пряча под стол. От неожиданности Антуан замер. — Мина! — выдохнул он наполовину с удивлением, наполовину облегченно. — Фух, это ты, — она вынула руки из под стола, бросив папку, которую прятала, перед собой. — Я уж думала, кого черт принес? — Что ты тут делаешь? — спросил Антуан. — Все сейчас в театре. — Угу, — кивнула Мина. — Поэтому я здесь. Сен-Жюст закрыл за собой дверь поплотнее. — Я везде тебя искал, — сказал он. — Где ты была? — Мне нужно было кое-что проверить, — ответила Мина. — Так, чтобы об этом не узнал сам знаешь кто. — Ты нашла Риса? — Нет, — она покачала головой. — Но, кажется, я знаю, как его выманить на свет. И она рассказала Сен-Жюсту о письме нотариуса из Лондона. — Рис хочет во что бы то ни стало выкупить отцовские владения. Денег у него нет, а торги уже скоро. Мы подкинем ему известие о том, что на счетах лже-барона до сих пор сохранились серьезные суммы и что нужно лишь вывести их с континента. Джеймс — игрок, он не сомневается в своем превосходстве, тем более, он привык, что кто-то прикроет его в случае необходимости. — Что если он не клюнет на наживку? — Это будет очень серьезная наживка, — прищурилась Мина. — Не захочешь, а поведешься! — А что потом? — А потом нужно будет просто подождать. Это нищеброды вроде Марата могли скрываться месяцами — с них нечего взять и им нечего потерять. Богач проявится всегда. Только информация должна быть из авторитетного источника. Анониму Рис не поверит. — Вопросами финансов сейчас ведает Камбон, — Сен-Жюст потер бровь. — А Камбон — бывший соратник Дантона, вовремя переметнувшийся на нужную сторону. Мне не составит труда уговорить его сотрудничать. Но как Рис получит эти сведения? — Да так же, как и я — через моего поверенного, — предложила Мина. Антуан посмотрел на нее с восхищением. — Я говорил тебе, что ты — необыкновенная? Мина слегка смутилась. — Нет, — буркнула она. — Обычно от тебя слышишь что-то более практичное. Вроде того, что я неуправляемая, своевольная бандитка. — Необыкновенная бандитка, — усмехнулся Сен-Жюст. — Если бы у меня был корабль, я бы не задумываясь вверил тебе штурвал. — На те десять минут, которые тебе понадобятся, чтобы вздернуть очередного непокорного? — осведомилась Мина. — Пока не подошла моя очередь? — Твоя очередь никогда не подойдет, — заверил ее Сен-Жюст. — Кто же иначе будет выводить меня из себя? Он тут же обругал сам себя. Ну почему у него не получается без колкостей? Он ведь не это хотел ей сказать. Впрочем, Мина уже действительно привыкла — не обиделась, но и спускать не стала. — С твоим характером ты тут же найдешь замену, — ответила она. Антуан усмехнулся — она всегда была острой на язык, его Мина…Он на секунду задержал дыхание — его Мина! Его внезапно словно осенило, а ведь это и есть их проявление чувств. В самом деле, ведь все люди разные, и любовь у всех проявляется по-разному, главное, чтобы другой в паре это понимал и воспринимал как правильное. Ведь сколько бы они ни ругались, сколько бы острых замечаний ни слетело с их губ, она все-равно тянется к нему, а он — к ней; они до конца дней своих так и будут перебрехиваться, потому, что им нравится этот процесс и с чего он взял, что ему нужно, чтобы было по-другому, как у всех, чтобы кругом розовые сопли и сплошная милота? С чего он взял, что другая заменит эту дерзкую, настырную и языкастую мелочь, которая не раз выручала его в трудную минуту, не заботясь о себе, не дрожа за свою шкуру? Бесспорно, найдется много женщин в разы красивее, добрее, ласковее, но зачем они ему, пока живет на свете Мина, посланная ему судьбой не иначе как за все его грехи и во имя их искупления? Он поднял на нее глаза. — Мина, — произнес он негромко. — Прости меня. Я был таким дураком! — А теперь поумнел что ли? Прядь ее коротких волос выбилась из-за уха и упала на лоб, мешая своей хозяйке. Мина тряхнула головой как лошадь, но непослушные волосы не желали сдаваться. Антуан протянул руку, убирая с лица русый локон. Она слегка нахмурилась, но не отстранилась. В памяти внезапно всплыл недавний разговор с Элизой. Не воюй, советовала ей подруга, позволь себе проиграть. А вдруг она уже проиграла? — Луи, — не глядя ему в глаза спросила Мина. — Ты и Анриетта… вы… — Нет, — приподнимая ее подбородок так, чтобы взгляды их встретились, ответил Сен-Жюст. Посторонний не уловил бы в ней особой перемены, но Антуан почувствовал, как одно это коротенькое слово подействовало на нее — будто тяжкий груз свалился с плеч. Да и ему вдруг стало на душе так спокойно, словно наконец-то решилось что-то важное, что тяготило обоих долгое время и мешало им соединиться. Глаза Мины наполнились теплотой, нежностью, которые она редко позволяла себе проявлять, но которые он уже видел и хотел бы видеть чаще. Губы ее раскрылись — он подался было навстречу, но вспомнил, что однажды за это отхватил. — Можно я тебя поцелую? — спросил он. — А можно я? Такого ответа он не ждал, но возражений, естественно, не имел. — Закрой глаза, — попросила она. Он послушно исполнил ее просьбу, непроизвольно облизнувшись, однако вместо того, чтобы ощутить ее вкус на своих губах, он вдруг почувствовал, как горячее дыхание обдало его ухо, а мягкие женские губы обхватили нежную плоть мочки, как горячий язык опалил ее словно огнем, задевая тяжелое кольцо серьги. Ей всегда это нравилось, вот и сейчас она, выдохнув, еле слышно застонала. От этого прикосновения, от этого звука словно сорвало затвор, сдерживающий копившиеся в нем страсти — возбуждение прошило его насквозь; так игла проходит через тело бабочки — внезапно, неотвратимо, отрезая прошлое, открывая дорогу в бессмертие. Мина взяла его за руку. — Идем, — позвала она. Ему показалось, что раздеваться он начал еще в коридоре. Хотя скорее всего нет, и все же он даже не обратил внимания на то, что обстановка вокруг была далека от романтичной. Новенький, василькового цвета редингот упал в пыль, туда же полетел ее галстук, его рубашка, ее… Освободив ее от ткани, которой она перематывала торс, он припал губами к ее соскам, целуя их по очереди, ладонями прослеживая очертания маленьких, задорно торчащих грудей. Он торопился, ему было не до утонченных ласк, но она и не ждала их, подгоняя его, помогая избавляться от одежды, постанывая от нетерпения, целуя жарко, где только попадется, и ее желание подстегивало его еще сильнее, возбуждало еще больше. Лаская ее тело, утопая в ее запахе, он не думал ни о чем, словно кто-то отключил его голову, его хваленый разум, которым он так гордился. Он даже имени бы своего не вспомнил, только потом, потом, когда перестало бешено биться сердце и выровнялось дыхание. А тогда… он помнил, как вились у ее ресниц, выгоревших на кончиках, легкие пылинки, позолоченные лучами закатного солнца; вились, словно в затейливом, одним им известном танце. Помнил, как сладко-терпкими ягодами белой смородины пахла ее кожа, бархатистая и жаркая, каким соблазнительным и родным казался ему этот запах, заставляющий уткнуться в ложбинку на шее и вдыхать, вдыхать, наполняясь умиротворением и чувством, что отныне будет все хорошо, отныне все может быть только хорошо. Как жидким серебром мерцали ее глаза; в них словно в зеркале увидел он маленькую девочку — кроху с копной светлых кудрей. У нее глаза отца, такие же, синие, обрамленные темными ресницами, и точно также бесстрашно она схватит поводья, когда трехлетнюю, он впервые посадит ее в седло. А их пятилетний сорванец в точности как мать упрямо сморщит носик, когда рассерженный сосед приведет его домой за ухо, гневаясь, что тот с соседскими мальчишками воровал у него яблоки. Скольких трудов ему будет стоить выведать у отпрыска, что на самом деле тот и не крал яблок, а стоял на стреме, сколько мужества ему потребуется, чтобы поставить провинившегося в угол и чтобы через несколько часов, так и не дождавшись просьбы о прощении, выпустить, резюмируя, что все дурные качества мальчик унаследовал от матери, украдкой замечая, как та закатывает глаза с дурашливой гримасой. А ночью это вместилище дурных качеств прижмется к нему, просовывая горячую руку под рубашку, гладя тонкими пальчиками дорожку из волосков на его животе, дразня и соблазняя, шепча бесстыдные слова, заставляя забыть всех тех, кто был до нее, кто был в его жизни лишь для того, чтобы дать ему понять, она — единственная, та самая, навсегда и сама смерть не в силах разлучить их. Какое-то время они лежали молча, прислушиваясь к музыке, доносившейся из Национального театра. Мина чертила подушечками пальцев геометрические фигуры на груди Антуана. — Интересно, — задумчиво произнесла она. — Что? — спросил Сен-Жюст. — С каких это пор Госсек*** у нас творит под псевдонимом Люлли****? — Не понял, — покосился на нее Антуан. — То, что сейчас играют — Пассакалья из оперы „Армида“ и написал ее Жан-Батист Люлли, — объяснила Мина, приподнимаясь на локте. — Серьезно? — усмехнулся Сен-Жюст, не слишком разбиравшийся в музыке. — Вот же жулик! — Госсек или Люлли? — уточнила Мина. Вместо ответа Антуан притянул ее к себе, целуя ее губы. — Говорят, женщины после любви испытывают необходимость разговаривать, — заметил он. — Но обычно эти разговоры касаются только что произошедшего. — Хочешь поговорить об этом? — тоном американского психоаналитика осведомилась она. — Боже упаси! — хмыкнул он. — Давай лучше про Люлли. А то мало ли какие шокирующие разоблачения у тебя найдутся на мой счет. Мина засмеялась. Она села рядом, оглядываясь в поисках рубашки. Найдя искомое, она расправила ткань, намереваясь одеться. Антуан остановил ее. — Не надо, — попросил он. — Хочу видеть тебя. Он осторожно, еле касаясь, провел пальцами по ее груди, задевая горошины сосков. Эта дразнящая ласка заставила ее прикрыть глаза от удовольствия, а губы ее непроизвольно раскрылись во вздохе. — У тебя были мужчины до меня, правда? — не столько спросил, сколько констатировал он. Мина посмотрела на него спокойно, без тени смущения. — Да, — просто ответила она. Антуан взял ее ладонь в свою руку. — Не рассказывай мне об этом, — попросил он. — Я не хочу знать! Она прищурилась. — На наш с тобой век хватит материй поинтереснее и персонажей пофактурней, — успокоила его она. — А там глядишь — склероз расшибет нас обоих — и каждый день будем знакомиться за завтраком. Кстати, пока это не случилось досрочно… И она рассказала Антуану о тех докладах, которые обнаружила досрочно списанными в архиве. — Мне все не дает покоя вопрос, как вывести на чистую воду того, кто прикрывает лже-барона, сказала она. — А, ознакомившись с теми документами, я кое-что придумала. — Например, то, что они списаны с тем расчётом, что ты их найдешь и расскажешь мне? — Но кроме тебя и Барера никто не знает, что я причастна к этому делу. Зачем такому Вадье собственными руками ставить себе силки? Сен-Жюст склонил голову в знак того, что допускает такой аргумент. — Думаешь, это он прикрывает Риса? — Нет, — ответила она, пожевав в сомнении губы. — Скорее всего, у Вадье тоже рыльце в пушку и сейчас он заметает следы, а это не тот масштаб. Мы имеем дело с человеком, который не боится вести крупную игру и успешно водит всех за нос уже который год, а мы по-прежнему не знаем, кто он и для чего это делает. Сен-Жюст внимательно смотрел на нее и не перебивал. — Какое-то время я думала, что это Сийес, о котором все шепчутся, мол, всесильный серый кардинал. Я постаралась систематизировать то, что о нем известно и знаешь, к какому выводу я пришла? — Ну? — Этот человек упоминается в связи с любым вопросом, который только решался в последнее время. И не имеет значения, чего он касается. Скажи мне, если все, что происходит, списывают на влияние одного и того же лица, о чем это говорит? — О том, что это лицо и впрямь влиятельно. — У власти должны быть сопутствующие признаки, — возразила Мина. — Даже если это честолюбец и не ищет богатства, подобно Робеспьеру, он будет жаждать почестей. У Сийеса нет ничего, а так не бывает. Подумай еще. Антуан наморщил лоб. — Это подставное лицо! — сказал он, подумав. — Именно, — подхватила Мина. — Он нужен только для отвода глаз. И Робеспьеру на самом деле советует не он. — Но зачем? Какой у него мотив? — Не знаю, — пожала плечами Мина. — Но, думаю, это легко узнать, если прижать его хорошенько. Вопрос только, а нужно ли? На лице Антуана отразилось удивление. — В каком смысле? — Я не хочу думать этого, но думается против моей воли, — слегка нахмурилась она. — Каждый раз, когда мы уже почти напали на след Риса, вмешивался Робеспьер и все рушилось. Вдруг мы все это время ищем дальше, чем следует? Антуан сел на матрасе. — Мина, — сказал он. — Ты же сама понимаешь, что это ложный путь. — Я понимаю только то, что ты веришь ему слепо. — У Максимилиана много минусов, — возразил Антуан. — Но Революция для него — все. Ради Республики он без колебаний сложит голову на плахе. Разве это совместимо со служением роялизму? — Я не знаю, — ответила она, прищурившись. — Но это временно. Рано или поздно, но я докопаюсь до правды. И лучше — рано. Она потянула из рук Сен-Жюста рубашку. Тот, выхватив предмет одежды, высоко поднял над собой, чтобы Мина не могла просто так дотянуться. — Эй! — возмутилась она, но Антуан не дал ей продолжить, обнимая, обхватывая губами губы, по-хозяйски вторгаясь в рот языком, опрокидывая на спину. — Бог пощадил Содом и Гоморру ради десяти избранных, — горячо шепнул он, щекоча дыханием ее кожу. — Я хочу быть скромнее Бога — мне будет достаточно одного. Одного! Ее или Максимилиана?