Дожить до термидора

Филипп поступил верно, когда отвел Мину в квартиру Сен-Жюста. Более безопасного места для нее сейчас было не найти — жандармы не осмелятся вторгнуться в жилище Антуана без ордера на арест, а Сен-Жюст сейчас рядом с Робеспьером, он уж его успокоит, как-нибудь уговорит. Мина не очень верила этим утешительным словам, но спорить не стала. Велев ошарашенной Полине на всякий случай никого не впускать в дом и следить, чтобы посетительница не удрала, пока не вернется гражданин депутат, он поспешил обратно. Впрочем, самое интересное он к моменту возвращения уже пропустил. — Максимилиан, — склонившись над поникшими плечами своего былого кумира, говорил Антуан. — Мне жаль, что тебе пришлось узнать обо всем именно так. — Отчего же, — глухо отозвался тот. — Лучше так, чем оставаться в неведении, позволяя другим насмехаться над твоей наивностью. — Я могу все объяснить. — Я знал, что этим все кончится, — не обращая внимания на ответ Сен-Жюста, продолжал Робеспьер. — Я всегда чувствовал, что она принесет нам только раздор и беды. — Максимилиан, ты расстроен и говоришь со зла, — возразил Антуан. — Мина рисковала жизнью, выполняя мое поручение. — Она развратила твой мозг, — Робеспьер глядел перед собой стеклянными глазами. — Она исказила твое сознание, искривила твое восприятие и заставила черное видеть белым, а белое черным. Она — зло, зло, исчадие зла, источник всякого зла. — Максимилиан, — с тревогой Сен-Жюст заглянул в его лицо, ужасаясь перемене, которая в нем произошла. Щеки Робеспьера сделались словно восковыми, губы шевелились, шепча что-то неразборчивое, глаза смотрели вдаль, но не видели и на шаг перед собой, словно обратившись внутрь. — Помнишь день, когда Барер поставил ее перед нами? — Робеспьер снова заговорил горячо. — Разве я не сказал тебе, что она не та, за кого себя выдает? И вот доказательства моих подозрений. Она обманывала нас, она оболгала тебя, она толкнула тебя на путь предательства. Робеспьер внезапно схватил Антуана за руку. — Но еще не поздно спасти твою душу, друг мой, — лицо Робеспьера было совершенно безумно. — Ей следовало сгнить в той камере, из которой Барер выволок ее, но это мы поправим, это поправимо. Ее кровь смоет предательство с твоей совести, ты вновь засияешь кипенной белизной, как прежде, как всегда, как путеводная звезда, как моя путеводная звезда, Флорель. О, есть ли в мире что-либо, чего я не сделаю ради этого? По мере того как Робеспьер произносил эти слова, настроение его менялось, апатичность уступала место эйфории, глаза его из тусклых и безжизненных, засияли и залучились, словно внутри кто-то зажег зеленые фонарики. По спине Антуана поползли мурашки. — Максимилиан, ты нездоров, — осторожно высвобождая руку, сказал он. — Ты слишком утомлен. Тебе стоит прилечь и поспать. Я пойду, а завтра мы все обсудим на чистую голову. — Ты хочешь уйти? — восторженность в лице Робеспьера сменилась отчаянием и Сен-Жюст еле удержался, чтобы не отшатнуться при виде такой резкой перемены. — Так уходи! Оставь меня! Рухнув обратно на стул, он закрыл лицо ладонями. — Все всегда оставляют меня! — с рыданием в голосе произнес он. Антуану, который не боялся ни черта, ни бога, стало не по себе. Он помнил рассказ Мины о том, как вел себя Максимилиан с Элеонорой, а теперь видел собственными глазами как его учителя и наставника охватывает безумие. Находиться рядом с Робеспьером в этот момент совершенно не хотелось, но бросить его без надзора тоже было нельзя. К счастью в этот момент на пороге появился запыхавшийся Филипп. — Отведи его к себе, а я за доктором, — сказал Антуан другу. — И скажи теще, пусть сделает ему успокаивающий отвар. — Антуан, — окликнул Филипп Сен-Жюста, который уже готов был выскочить из помещения. — У тебя. Надо признать, что состояние Робеспьера слегка выбило Антуана из колеи. Не настолько, чтобы забыть на столе папку, привезенную Миной, но достаточно, чтобы на какое-то время потерять способность мыслить связно. Только найдя врача и отправив его по нужному адресу, он смог вернуться к вопросу, что хотел сказать Филипп этим „у тебя“. Конечно же, он отвел Мину на улицу Комартен. Полина, небось, уже на нет изошла от любопытства, — думал он, быстро шагая по темной улице, — наверняка уже перебрала десять версий, начиная от бедной родственницы, заканчивая всемирным заговором с его участием. Последнее, впрочем, было не так уж далеко от правды. А стало быть и у него Мине оставаться нельзя. Ну почему, почему у них все не как у людей? Стоило ему на минуту поверить в то, что у них может быть будущее, и вот тебе — то ее нет, то она в бегах, то еще что. И дернул ее черт сцепиться с Робеспьером, это сейчас очень некстати. И очень не вовремя. Хотя кто знает, что у того творится в голове. После сегодняшнего спектакля Антуан уже ни за что не мог поручиться. И хотя у него имелись некоторые вопросы по поводу внезапного исчезновения Мины, но он ей верил, чего нельзя сказать о других, а один голос никогда не перекричит десяток. Он вдруг почувствовал, как к ему стало не хватать воздуха. Стараясь вдохнуть как можно глубже, он оперся плечом об одно из деревьев, которые росли на обочине. А что если на этот раз он не в силах будет защитить ее? От мысли об этом к горлу подкатила тошнота. Он не знал точно, кто был автором этой идеи, но хорошо помнил, как чувствовал себя в первый раз, когда подписывал вердикт коллегиально.* Тогда его это возмутило. Он искренне сопротивлялся, чувствуя, что подобные практики попирают все принципы свободы, равенства и братства и потом, это разве нормально — подписывать приговор группе людей, даже не зная, о ком речь, какая за ними вина, был ли процесс над ними законным и был ли вообще? Тогда его как обычно уговорил Робеспьер и он подписал, скрипнув зубами. А потом, когда принцип амальгамы поставили на поток, когда коллегиальные приговоры стали ежедневной рутиной, когда не хватало времени на свои-то дела, не то, что читать чужие, тогда его первоначальное возмущение притупилось. Он подписывал приговоры не читая, не разбирая имен, лишь изредка удивляясь тому, как расширяются списки. Еще недавно группы осужденных не превышали десятка, а вот уже их тридцать, а то и пятьдесят в день. Гильотина работала без простоев, кровь не успевала высохнуть, впитаться в землю, смешиваясь с белым порошком извести, которым посыпали место казней. Страшный, страшный месяц жатвы выдался в этом году и отчасти в этом есть его вина. Было огромной ошибкой с его стороны пойти на поводу своих тайных желаний и уехать на фронт, оставив Париж во власти Робеспьера. Конечно, у него было оправдание, ведь праздник в честь Верховного существа прошел отлично, не было причин ждать худа. И все же он слишком хорошо знал, как обстоят дела, чтобы всерьез надеяться, что хвалебные песнопения успокоят ситуацию в Париже. И он заранее знал, что Робеспьер готовит на случай провала. Он мог подстраховаться и, оставшись в столице, принять своевременные меры для того, чтобы не допустить той резни, которая творилась сейчас. Но он предпочел не заметить очевидного и за это теперь приходилось расплачиваться. И то, что он не читает списки осужденных, ничего не меняет на факте, что однажды (а это может случиться и завтра) он собственными руками подпишет смертный приговор Мине и даже ценой собственной жизни, ему не спасти ее. От этой мысли ему становилось тоскливо. И все же Сен-Жюст был не тем человеком, который способен долго и с упоением предаваться жалости к себе. Если есть проблема, значит ее нужно решать. Если Мине грозит опасность, значит ее нужно устранить из очага опасности пока он не найдет способ устаканить ситуацию или пока Робеспьер не придет в чувство, на что он очень сильно надеялся, иначе плохо будет не только Мине. Он прибавил шагу. Полина, как он и ожидал, встретила его вся в волнении. — Идите к себе, милая хозяюшка, — успокоил он ее. — Моя сегодняшняя гостья не доставит вам хлопот. Робкие попытки Полины выведать больше не увенчались успехом, а настаивать она не решилась из уважения к жильцу, к которому она питала без преувеличения благоговейные чувства. Антуан взлетел по ступенькам, подавляя невольную мысль о том, что вот сейчас он откроет дверь в свою комнату, а там — никого. Зная Мину, удивляться не пришлось бы — ей вполне могло прийти в голову не доставлять хлопот и попытаться справиться с ситуацией собственными силами. Он рывком дернул створку двери, быстро шагнул внутрь и выдохнул с облегчением — навстречу ему от стола вскочила невысокая фигурка в темном платье. Сен-Жюст машинально закрывая дверь на защелку в два шага преодолел расстояние между ними, заключая ее в объятия. После того, как она внезапно исчезла, он готовился устроить ей основательную головомойку с назидательной речью о том, что не потерпит больше ее безответственного отношения к собственной безопасности. Сейчас же, когда она стояла, упираясь лбом в его грудь, он словно позабыл все слова. Его вдруг пронизало острое чувство, которое он не взялся бы идентифицировать. В нем смешалась и радость по поводу того, что она вернулась и сознание, как ему не хватало ее весь этот месяц, и внезапное волнение, охватившее тело при соприкосновении с телом любимой женщины и горьким ядом растекавшийся в крови вопрос — а что теперь? Мина стояла чуть дыша, и он понимал, что, наверное, сжимает ее слишком крепко, но отпустить был не в состоянии. Каждый раз, когда он отпускает ее, все только усложняется; ему захотелось замереть так навсегда. Мина и вправду еле дышала, так крепко стискивали ее руки Антуана, но не протестовала, покорно дожидаясь, когда он сам отпустит ее. Наконец, Сен-Жюст разомкнул объятия. — А ну-ка немедленно снимай все это, — сказал он, справившись с нахлынувшими эмоциями, указывая на ее одежду. Если бы у нее еще оставалась способность покраснеть, она непременно бы это сделала, однако, на сей раз приказ раздеваться имел под собой вполне тривиальное основание — на платье, которое она позаимствовала у Глории, было больно смотреть, да и на саму Мину, впрочем, тоже. Путешествие на всевозможных перекладных, жара и дорожная пыль идеально стилизировали ее под хипстера, не сказать — под бомжа, а бомжа рядом с собой до свирепости чистоплотный Антуан терпеть не собирался. И хотя он обещал Полине, что не станет беспокоить ее просьбами, ему пришлось нарушить данное слово и попросить ее согреть воды и заняться платьем путешественницы, выдав той на время рубашку из собственного гардероба. Пока она приводила себя в порядок, он наскоро соорудил нехитрый ужин, состоявший из яичницы и хлеба, справедливо рассудив, что бомжи не имеют привычки отказываться от провизии. Его предположение оказалось верным и наголодавшаяся за месяц Мина не оставила на тарелке ни крошки. Он молча наблюдал за тем, как она ест и внутри у него все сжималось от нежности и жалости одновременно. Как она исхудала! Она и раньше не была пышкой, а теперь, при виде того, как впали ее щеки и заострился и без того тонкий носик, ему особенно остро захотелось послать ко всем чертям революцию, республику и дело народа. Хорош защитник всех обездоленных — собственную женщину не бережет! И плевать на то, что эту женщину хлебом не корми — дай встрять в его борьбу за сирых и убогих. Сен-Жюст тряхнул головой, отгоняя не вовремя нахлынувшие сантименты — сейчас нужно решить, что делать дальше. — Наелась? — спросил он. — Спасибо! — ответила Мина, которая сейчас готова была проглотить слона вместе с требухой. — Тогда давай к делу, — серьезно сказал Антуан, отодвигая посуду. — Тебе есть что мне рассказать кроме того, что я уже слышал? Мина вкратце изложила события, предварявшие ее отъезд из Парижа. — Почему ты не сказала об этом Робеспьеру? — Я подумала, что ему незачем знать, что послал меня в Корнуолл именно Барер. — Это могло заставить его усомниться в солидности улик против тебя. — А заодно вывести на разговор обо всех соучастниках моих «преступлений». То есть на Сен-Жюста. — У которого в разы больше шансов обосновать свои действия, чем у тебя. Сколько раз я просил тебя не геройствовать? И я тоже хорош! Ты была права, письмо Кауница нужно было сжечь. — Барер и без письма знал о нем, — пожала плечами Мина. — Мы слишком много ему доверяли. — Он пойдет под трибунал, — мрачно пообещал Антуан. — Не будь я Сен-Жюст, если этот мерзавец не ответит за свои дела. — Луи, — с тревогой в голосе сказала Мина. — К сожалению есть вещи поважнее, чем ответственность за грехи прошлого. В этой папке, содержится документ, который уличает Барера в сговоре с целью свергнуть правление Робеспьера. Я сейчас найду. — А этот Рис мне начинает нравится, — заметил он. — Обстоятельный человек, даже жаль, что покойник. Ведь он точно покойник? И Сен-Жюст пытливо взглянул на Мину, так, что она опустила глаза. — Точнее не бывает, — ответила она. — Хочешь слышать, как именно он умер? — Нет, не надо, — сжалился Антуан. — Ты что-то другое хотела рассказать. — Да, — она схватилась за папку, — там указаны имена участников заговора и все они до сих пор целы и невредимы, разгуливают по залу Конвента и строят козни за спиной у Комитетов. — Давай угадаю, — предложил Сен-Жюст. — В этом списке Тальен, Баррас и Фуше? — Ты знаешь о них? — удивилась Мина. — Да, и боюсь, что не только я. — Тогда почему их не арестуют? — воскликнула она. — Ведь если они добьются своего, Робеспьер погибнет, и ты вместе с ним. — Потому, что если Робеспьер будет продолжать в том же духе, что и сейчас, то на смену Фуше и Баррасу завтра придут новые, а с известным противником бороться все-таки легче, чем с анонимным, — пояснил Антуан и вздохнул. — А после сегодняшнего вечера я не уверен, что Робеспьера сможет кто-либо образумить. — Тогда что же? — тихо, с отчаянием в голосе спросила она. — Мы все умрем? Антуан встал со стула и подошел к окну, становясь спиной к Мине. — Иногда меня малодушно посещает мысль о том, что смерть бы многое упростила, — сказал он. Мина резко повернула голову в его сторону. — Упростила? — не веря своим ушам повторила она. — Да, — голос Антуана звучал как-то обреченно. — Революция замерла. Остались только лицемеры в красных колпаках. — Что ж, — горько усмехнулась она. — Возьми пистолет, приложи его к виску, нажми курок и прекрати свои терзания. Сен-Жюст вздохнул, опуская голову. — Боюсь для этого я слишком труслив, — прошептал он. Мина подошла к нему, заглядывая в лицо. — Может поэтому ты сбегаешь на фронт? — спросила она. — Надеешься, что случайная пуля освободит тебя от бремени жизни? — Мина, пожалуйста, — взмолился Антуан. — Мне и так тошно. — Тошно ему, — не повелась на жалость Мина. — Думаешь, мне не тошно? Что бы ни происходило вокруг, что бы ни случилось, меня всегда поддерживала мысль о том, что пока ты дышишь, ты найдешь выход все поправить. В самые тяжелые минуты меня не оставляла уверенность в том, что пока ты рядом, нам все по плечу. А теперь Сен-Жюст, который всегда служил мне опорой и образцом твердости, помышляет о смерти. — Тебе свойственно переоценивать свои силы, но, видимо, и мои тоже, — Антуан прислонился спиной к стене и откинул голову так, что стукнулся затылком. — Наверное, это моя вина, я так старался всем показать, что я — больше, чем человек, что все и впрямь поверили в это. А правда в том, что я такой же, как все люди и также как все я порой боюсь того, что будет со мной завтра. — С тобой? — фыркнула Мина. — А о тех, кто последует за тобой в могилу, ты подумал? Сен-Жюст скрипнул зубами, резко отворачиваясь лицом к окну. Спина его сгорбилась, голова опустилась и Мина почувствовала себя свиньей. Ну зачем она это сказала? Ведь она прекрасно знает, что ему и так тяжело, тяжело, что хоть в петлю лезь, неужели необходимо добивать? Она порывисто обняла его, прижимаясь лицом к его спине. Ей захотелось утешить его, но для этого пришлось бы первым делом повернуть время вспять и стереть волшебной резинкой то, что она только что ляпнула. Пару минут они стояли молча. — Прости, — наконец произнесла Мина. — Я знаю, это жестоко, но от реальности не убежишь, засунув голову в песок. Тебе не жаль себя — твое право! Тебе нет дела до моей судьбы — что ж, на мне достаточно грехов, когда-то придется за них ответить. Но подумай о тех, кто не виноват в том, какие последствия понесет твой выбор. Твоя мать, твои сестры, твои друзья… Разве ты не понимаешь, что твоя смерть обернется гибелью для них? Разве ты вправе решать за них, хотят ли они жить или умереть? Вместо ответа, Сен-Жюст еще ниже склонил голову. Она не разжимала объятий, давая ему время подумать над ответом. Почему, мелькнуло в ее голове, когда возникает важный вопрос, то для принятия решения у тебя считанные минуты, а то и того меньше? Когда ты выбираешь себе туфли, то можешь колебаться и полгода, и ничего, а вопрос ведь ерундовый, какая в конце концов разница. Надо бы наоборот, но вот они стоят уже минуту и молчание начинает становиться тягостным. Впрочем, Антуан был не из тех, кто боится своих решений. Вздохнув, он осторожно расцепил ее руки, оборачиваясь и в свою очередь обнимая Мину. — Как ни противно признавать свое поражение, но ты права, — сказал он, целуя ее в лоб. — Я не вправе подвергать риску невинных. Но ты ошибаешься в том, что мне нет дела до того, что будет с тобой. Мина задрала голову, заглядывая в его лицо. — Ты пристыдила меня, — продолжал Сен-Жюст, — благодарю тебя за это. Мужчине не к лицу хныкать. Я разберусь с тем, что ты мне сказала насчет Барера и заговорщиков, но ты в этом участвовать не будешь. И на сей раз я лично позабочусь о том, чтобы убрать тебя с глаз подальше. Он выпустил ее из рук и подошел к столу, открывая один из ящиков. — Я скопил кое-какую сумму, — сказал он, вынимая из него кошелек. — Времена сейчас трудные, деньги моим родным не помешают. Ты согласишься оказать мне услугу и отвезти их моей матери? Я напишу домой письмо с просьбой приютить тебя на некоторый срок. А я тем временем найду способ успокоить Робеспьера. Мина очень сомневалась, что Робеспьера можно успокоить и совсем не была уверена, верит ли в это сам Сен-Жюст, но спорить не стала. Уже то, что Антуан воспрял духом и отринул малодушные мысли, было большой победой и ей не хотелось, чтобы он снова подходил к этой бездне. — Не думаю, что у меня есть выбор, — улыбнулась она, всем своим видом выказывая готовность подчиниться. — Иногда ты бываешь просто душка, — не повелся на „блесну“ Сен-Жюст. — Только не думай, что я поверю в твою покорность. Наверняка у тебя уже зашевелился в голове план „Б“, но я тебя прошу — давай на сей раз без самодеятельности. Позволь рыцарю хоть раз защитить свою даму. — Не знаю, получится ли у дамы долго прикидываться прелесть какой дурочкой, — сморщила нос Мина. — А ты не прикидывайся, — предложил он. — Ты вживись в роль, глядишь — понравится. И не дожидаясь вспышки праведного гнева, заключил: — Отвезешь матери деньги и пересидишь там какое-то время. Считай это летними каникулами. Договорились? Строго говоря, Мина считала, что везти семье нужно не деньги, ну во всяком случае, не только их. Родные Сен-Жюста, проживавшие вдалеке от столицы, наверняка и представления не имели о том, как обстоят дела — письма домой Антуан писал редко, а если и писал, то об успехах, а не об опасностях. И все же она решила не перепираться. В конце концов Сен-Жюст не дурной и не тупой, хотя порой делает все, чтобы произвести именно это впечатление. — Хорошо, — кивнула она. — Но поеду я лучше верхом. Так быстрее и проще избежать проверок. Напиши мне пропуск в конюшню. И если Полина закончила с моим платьем, пусть принесет. Постараюсь испариться как можно скорее. — Нет, в женском платье тебе нельзя, — рассудил Сен-Жюст. Он сел к столу и написал пропуск, а также записку Тюилье с просьбой раздобыть для Мины мужскую одежду и как можно скорее доставить на улицу Комартен. Закончив писать, он поднялся, чтобы отнести записки постовому — курьеры там дежурили круглосуточно. Мина осталась в комнате одна. Когда стихли шаги Антуана по лестнице, и хлопнула входная дверь, она вдруг испытала неясное чувство, похожее на беспокойство. Полина, скорее всего уже легла спать и в доме царила тишина, от которой становилось неуютно. Чтобы отвлечь себя от тягостного ощущения, Мина решила убрать канцелярские приборы на столе и, открыла ящичек, где Антуан хранил перья и чернила. Когда из глубины ящика на нее блеснул корешок тетради, она узнала ее — это был дневник Сен-Жюста, в который он записывал свои сокровенные мысли и который никому не показывал, лишь однажды позволив Мине прикоснуться к тайнам, которые тот хранил. Может оттого, что она уже когда-то была допущена в святая святых, сейчас у нее не возникло даже мысли о том, что она делает что-то нехорошее — Мина открыла дневник, перелистнула на последнюю страницу… „Революция окоченела,“ — писал Сен-Жюст, — „все принципы ослабли. Террор притупил преступление как крепкие напитки притупляют вкус. Очевидно еще не пришло время делать добро и нужно ожидать всеобщего зла, большего, чем мы могли себе представить.“ От строк дневника веяло отчаянием, очевидно было, что чернила вписывали вместе со словами всю безнадежность, всю пустоту и тьму, которая охватила душу автора. „Все, о чем мы мечтали, на что надеялись и верили, все плывет перед глазами, подернутыми пеленой смерти, безжалостной, бессмысленной. Кровавая жатва мессидора! Может ли именовать себя защитником народа тот, кто стоит по колено в крови тех, кого поклялся защищать?“ Мина почувствовала, как глаза ее предательски защипало. «Ныне молю Провидение о смерти как о благе, — и без того плохо разборчивые буквы поплыли перед глазами, — ибо не в силах долее оставаться свидетелем злодейских сговоров против родины и человечества. Что потеряю я с этой жалкой жизнью, в которой осужден прозябать как беспомощный очевидец, если не сообщник преступления?» Не только революция оцепенела. Оцепенел он сам. Работы было чем дальше, тем больше, людей не хватало, со всех сторон приходилось ожидать подвоха, а когда вступил в силу новый закон Робеспьера, угроза быть преданным возросла многократно. Он, уже не глядя, подписывал ордера на смертную казнь, а бывало, сам допрашивал осужденных, поражаясь их равнодушию к собственной судьбе и с ужасом прислушиваясь к самому себе, понимая, что его охватывает то же равнодушие, такое же отупение. Он не мог заставить себя заниматься расследованиями, не работал над республиканскими учреждениями, которые так активно защищал еще пару месяцев назад. И даже не потому, что не хватало сил, а просто в какой-то момент у него опустились руки. Навалилось отчаяние. Не хотелось жить! «И не сомкнуть кольцо седых холмов, И узок путь по лезвию дождя. И не ищи — ты не найдешь следов, Что воин вереска оставил уходя». Бросив дневник на стол, она зажала лицо ладонями, чтобы не позволить себе разреветься, невольно сгибаясь пополам, прижимая голову к коленям, всхлипывая от бессилия и предчувствия беды. Она бы и заплакала, только чем тут помогут ее слезы и ей не оставалось ничего другого, как душить их в себе, и только дрожащие плечи выдавали ее. Она слышала шаги за дверью, понимая, что нужно убрать этот злосчастный дневник, но не могла заставить себя пошевелиться. Даже отнять руки от лица не могла, не говоря уж о том, чтобы разогнуться. — Мина, что? — встревоженно воскликнул Антуан, едва пересекая порог комнаты. Ему было достаточно секунды, чтобы понять — что. Он бросил беглый взгляд на белевшие в свете свечи страницы, на согнувшуюся в три погибели фигурку в белой рубашке… — Тише, тише, — он обнял ее за плечи, заставляя распрямиться. — Все хорошо, я здесь. Он осторожно гладил ее по спине, по волосам, успокаивая словно ребенка, нежно прикасаясь ладонями к ее дрожащим плечам, покрывая легкими поцелуями ее глаза, виски, щеки, губы. — Я боюсь, — еле слышно шепнула Мина, прижимаясь к его груди. — Не бойся, родная, — отвечал он. — Я с тобой. Все будет хорошо. А ведь они оба знали, что не будет все хорошо, что теперь все будет только плохо и что надежды уже почти нет. Но, наверное, в том и состоит сила человеческой любви, чтобы на краю пропасти вселять в душу веру в чудо, да и разве может быть иначе, когда тот, кто тебе дороже собственной крови все еще рядом, когда он с тобой, когда вы живы? Вы все еще живы!