Дожить до термидора

Они старались не шуметь, чтобы не разбудить Полину. И на этот раз ни один из них не торопился, стараясь запечатлеть в памяти каждую минуту, проведенную рядом. Антуану хотелось быть нежным, хотелось разгладить каждую морщинку, которая появилась на лбу Мины по его вине, не спеша, растворяясь в ней, тая от прикосновения ее маленьких ручек, которыми она будто снимала с него тяжесть последних дней, цепь за цепью, оковы за оковами. Прижимая к себе ее теплое тело, он чувствовал умиротворение и покой, которые уже давно не посещали его душу. Возможно, он искал их не в том месте. Он надеялся обрести их, служа своему делу, а нашел в темных, расширившихся зрачках чужестранки, и теперь, когда они лежали рядом, стараясь унять гулко бьющиеся сердца, почти разуверившийся во всем Сен-Жюст беззвучно молился, вспоминая то, о чем он не подумал, когда было нужно, о том, что он должен был сказать, но не сказал, о том, что должен был сделать, но не сделал — за все просил он прощения у Создателя, презрев гордость. Мина тихонько гладила тонкими пальцами его грудь, не мешая его внутреннему монологу. Антуан накрыл рукой ее руку. — Я скучал, — сказал он в ответ на ее вскинутый взгляд. — Не ври, — буркнула Мина. — Поди, радовался, что не досаждаю тебе. Антуан с недовольной гримасой легонько щелкнул ее по носу, мол, не говори ерунды, но все же вздохнул. — Когда стало известно о письмах от Кауница, я мечтал о том, чтобы ты не возвращалась в Париж, — сказал он, нахмурившись. — Забыв, что смелости у тебя куда больше, чем благоразумия. — Я просто была хуже осведомлена, — попыталась пошутить Мина, но вышло не очень убедительно. — Ты бы тоже вернулся, — добавила она, прижимаясь щекой к его груди. Он теснее прижал ее к себе, зарываясь губами в ее волосы. Несколько минут они лежали неподвижно. — Что за человек — твоя мать? — спросила Мина. Сен-Жюст даже слегка опешил от вопроса, настолько неожиданно он прозвучал. Он набрал воздуха в грудь, чтобы ответить, но почему-то задумался. А ведь действительно, какая она, спросил он сам себя. И знает ли он на самом деле ту женщину, которая подарила ему жизнь? В последний раз он видел ее два года назад, в день, когда, полный надежд и амбиций, уезжал из родного городка в Париж. Память сохранила ее невысокой, худощавой, с аккуратно заплетенными в косы каштановыми волосами, но с тех пор она могла измениться, женщины в ее возрасте, бывает, стареют за считанные месяцы. Однако, он был уверен, что бестолковая суетливость и пристрастие посудачить с кумушками никуда не исчезли, равно как и вечно встревоженное выражение лица, которое так раздражало его в те дни, когда он не отдавал себе отчета, чем, или вернее кем была вызвана эта тревога. — Когда-то мне казалось, что она — отвратительная мать, — сказал он, наконец. — Пока не понял, что это я — отвратительный сын. Он и впрямь был ей плохим сыном, что уж там. Он никогда не любил ее, да и как любить того, кем вертишь, как захочешь. У нее не было воли отца, строгого и порой даже сурового бывшего военного, который был намного старше своей жены, а когда отец умер, ей показалось, что лишь безграничное обожание компенсирует мальчику эту утрату. Только какую там утрату — он был рад-радешенек, что теперь его не будут пороть за малейшую провинность, а ведь что до шалостей, ему равных не было во всей округе. Но отца он хотя бы боялся, а мать просто ни в грош не ставил, считая ее безвольной, слабохарактерной, хотя, откровенно говоря, не было ее вины в том, что небеса наградили ее таким сыном. По-настоящему он любил только Викторию и никому не позволял обижать ее, заявляя, что если нужно, то он обидит ее сам. А она была образцовой старшей сестрой и всегда старалась прикрыть непутевого братишку, случись что. Однажды он поспорил с мальчишками, что стащит требник приходского кюре прямо с алтаря и ему это почти удалось. Почти — потому, что его заметил толстый вредный сын мясника, пятнадцатилетний мальчишка, которого за рыхлость все дразнили обидным прозвищем Требуха. Антуану тогда было лет восемь, отец был еще жив и известен всей округе своим крутым характером. А поскольку семья Сен-Жюстов была довольно состоятельной по меркам провинциальной жизни, жирдяй решил, что из этого можно извлечь для себя выгоду. Он подкараулил маленького Антуана в переулке и потребовал вознаграждения за свое молчание, в противном случае Сен-Жюста ждало действительно суровое наказание. И кто знает, чем бы закончилось этот инцидент, если бы в переулке внезапно не появилась Виктория. — Вот ты где, — воскликнула она при виде брата. — Я тебя ищу повсюду. Тут она заметила, что это не просто дружеская беседа двух мальчиков — высокий, толстый мальчишка держал руку Антуана, заломив ее за спину. — А ну-ка отпусти моего брата, — бесстрашно вступилась за него Виктория. — А то что? — усмехнулся Требуха. — Вот погоди, я всем расскажу, что Сен-Жюст ворует в церкви, посмотрим, какими узорами ему отец задницу распишет. — Чем докажешь? — нахмурилась она. — А это что? — и мальчишка так сильно тряхнул Антуана, что из-за пазухи у него вывалился злосчастный требник. — Пусти, гад, — шипел Антуан. — Все равно тебе никто не поверит. Меня никто не видел, а я скажу, что ты его взял, а свалил на меня. Кого, думаешь, будут больше слушать — меня или жирного вонючку вроде тебя? — А вот посмотрим, — злорадно хмыкнул противник. — Пусти его, — нахмурилась Виктория. — Ты все равно ничего не докажешь, будет твое слово против его. Или ты чего-то от него хочешь? Требуха на секунду задумался. — Пущу, — вдруг согласился он. — Если дашь за сиськи подержаться. Виктория вспыхнула. Более взрослый Антуан только усмехнулся бы в ответ на подобное предложение. Сестре было двенадцать, какие там сиськи. Сейчас же он даже замер от подобной наглости. Жирный, вонючий урод будет лапать его сестру! Не бывать этому! — Отпусти, — опередила его Виктория. — Я разрешу. Требуха выпустил Антуана, толкнув так, что тот, вскрикнув, отлетел на пару шагов в сторону и упал на землю. Злорадно улыбаясь, он шагнул к девочке, протягивая руку. — Только попробуй ее тронуть, — поднимаясь крикнул Антуан. — И я скажу твоему отцу, что ты спишь с мачехой. Парень отдернул руку словно ошпаренный. — Ты очумел? — с беспокойством спросил он. — Что? — нахально продолжал Антуан. — Все знают, что твоя мачеха — потаскуха, и у твоего отца рога как у оленя. Вот и поглядим, кому задницу узорами распишут. Парень со злостью скрипнул зубами. — Ну погоди, гаденыш, я тебе припомню еще, — погрозил он и быстро, насколько позволяла его тяжелая фигура, пошел прочь. — Сразу сказать нельзя было? — прищурилась Виктория. — Да как-то я сначала растерялся, — пожал плечами Антуан, поднимая требник. — Оставь его здесь и никому не показывай, — велела сестра. — А то опять кто прицепится. — Вот еще! — фыркнул он. — Я на спор его стащил. Пусть знают, что Сен-Жюст всегда добивается своего. — А про мачеху этого урода откуда взял? — Слышал. Он не стал распространяться насчет того, где слышал. Виктории не обязательно было знать, что об этом говорил их отец, хвастаясь захмелевшим товарищам своими амурными делами. То, что поведение отца могло ранить чувства матери, его не волновало, а вот Викторию он расстраивать не хотел. Она всегда была ему дорога, и ни время, ни расстояние не изменило этого. И всегда, когда было нужно что-то кроме денег, он обращался именно к ней. — Я напишу сестре, она приглядит за тобой, — сказал он Мине, выныривая из глубин воспоминаний. Мина не слышала его. Привыкшая засыпать как полковая лошадь в любых условиях, она, убаюканная ритмичным биением сердца Антуана, мирно спала на его груди. Он осторожно высвободил руку, перекладывая ее голову на подушку и поднялся, накидывая халат, висевший на крючке у изголовья. Одевшись, он сел к столу, поправил свечу и стал писать письмо сестре. Писал он долго, иногда останавливаясь и подолгу замирая, глядя в никуда. Ему вдруг захотелось увидеть Викторию, услышать ее голос, прижать сестру к груди и сейчас он особенно остро почувствовал, что этого может не случиться — он никогда уже не свидится с ней. Тряхнув головой, он отогнал от себя тягостные мысли и, запечатав конверт, положил его рядом с кошельком а потом вернулся в кровать, прижимаясь к теплому боку спящей Мины. Было уже глубоко заполночь, уже прокричали первые петухи, когда он наконец сомкнул веки. Но не прошло и секунды, как что-то заставило его открыть глаза. На краю кровати возле него сидела его сестра. Антуан от неожиданности чуть не вскрикнул, резко поднимаясь на постели. — Виктория! — воскликнул он, во все глаза глядя на нее. Она была такая, какой он запомнил ее, но ее лицо было бледным, почти белым, без единой кровинки. Возможно, в этом виноват лунный свет, заливавший комнату, так, что было светло как днем, но она выглядела грустной, а глаза ее были заплаканы. Ее кудрявые каштановые волосы украшал обруч с длинной белой накидкой, напоминавшей не то фату, не то погребальное покрывало. — Это она? — спросила сестра, кивком указывая на спящую рядом Мину. — Дай-ка взглянуть. Словно в ответ на просьбу Мина повернулась на спину, позволяя Виктории взглянуть в ее лицо. Она склонила голову набок и по губам ее пробежала ласковая улыбка — так мать смотрит на свое спящее дитя. — Что это на тебе? — Антуан поправил белую ткань накидки. — Ты выходишь замуж? — Хотела, — ответила Виктория. — Но ей нужнее. Сен-Жюст непонимающе моргнул. — Ты ведь даже не знаешь ее, — сказал он. — Это не для нее, — возразила она. — Это для тебя. От этих слов Антуан совершенно запутался и решил больше не спрашивать. — Значит, ты еще помнишь меня, — сказал он, беря в ладони ее прохладную руку. Вместо ответа Виктория потянулась к нему, целуя в лоб. Антуан непроизвольно закрыл глаза и больше этой ночью ничего не видел. На рассвете, когда Мина открыла глаза, он крепко спал и не заметил когда она осторожно выскользнула из кровати. Потянувшись, она заметила на полу у двери записку, подсунутую Полиной, в которой говорилось, что присланная одежда дожидается снаружи. Мина быстро оделась, иногда бросая взгляд в сторону кровати, наблюдая, не разбудила ли она спящего, но мужчина не просыпался. Она взяла со стола письмо и деньги, подошла к постели, любуясь правильными чертами лица Антуана, невесомо поцеловала его губы. Сен-Жюст слегка повернул голову, но не проснулся. Она неслышно вышла из комнаты, тихонько закрывая за собой дверь. Она не собиралась нарушать данное Сен-Жюсту слово, что не станет на сей раз мешаться под ногами, однако, она была уверена, что семье Антуана сейчас не деньги нужны, а кое-что другое, и про это кое-что перед ним лучше даже не заикаться. Она как можно скорее, пока еще не стало слишком людно, забрала Драко из конюшни и двинулась по направлению к мосту у заставы Сен-Дени, где проживал ее старый знакомец — мэтр Жак, маэстро липовых паспортов. Она постучала в дверь громко и властно, не так, как стучит беглянка, дрожащая за свою жизнь, а как человек, имеющий на это право, или же утративший причину бояться. Ей никто не открывал, поэтому она постучалась снова, но из недр лачуги по прежнему не доносилось ни звука. Мина отступила на шаг, хмуря брови, но не удивляясь — во-первых было действительно очень рано и обитатель гнезда под мостом мог просто спать. А во-вторых по нынешним временам глупо ломать голову, куда девался хозяин жилища, а уж по магистру ордена «Оч.умелые ручки» и вовсе давно камера рыдала. Отвернувшись, она прикидывала, что дальше, но не прошло и полминуты, как раздумья ее были прерваны — Драко, привязанный за какую-то случайно торчащую скобу, громко фыркнул, мотнув головой. Мина оглянулась и увидела, что дверь лачуги слегка отворилась и в щелку за ней наблюдали черные, цепкие глаза старого еврея. Она решительно шагнула к нему. — Гражданин Ришбур, — проскрипел мэтр Жак, снимая цепочку с петли и открывая створку, пропуская ее внутрь и тут же закрывая, зорко оглядев, нет ли свидетелей. — Не ожидал вас увидеть, — вместо приветствия сказал старик. — Живьем? — уточнила Мина. Губы старого еврея растянулись в усмешке. — И ведь не поспоришь, — заметил он. — Однако, что нас не убивает, то делает нас сильнее. Разве такая вы пришли сюда в первый раз? — Благодарю за воспитание моего характера, — Мине это не казалось забавным. — Я бы оценила менее радикальные меры. Кустистые брови мэтра Жака удивленно поползли вверх. — Или вы будете отрицать, что помогали Симоне Эврар уничтожить меня? — пояснила Мина. — Зачем отрицать очевидное? — не стал спорить старик. — Я ей ничего не сделала. Я ничего не сделала вам. За что? — Ну кто же знает, что вы там не поделили, — пожал плечами тот. — Когда две женщины делят одного и того же мужчину, лучше не встревать. А что до меня, так я выполняю заказ и не принюхиваюсь, чем пахнут деньги, которые за это получаю. — Я с ней никого не делила, — возмутилась Мина. — Скорей всего она считала иначе. — И все же кое-что вы точно знаете, — не отступала она. — Документы на имя Пинкамины Пай — как они оказались у вас? И почему меня все принимали за нее? Откуда Симона знала, что я на нее похожа? — Я варю кофе, — внезапно произнес старик. — Баловство по нынешним временам, но надо же чем-то себя радовать. Не составите компанию? Он махнул рукой, жестом приглашая ее к столу. Мина села, наблюдая как мэтр Жак ставит на стол две кофейные чашки. Она не очень в этом разбиралась, но не надо было заканчивать университет, чтобы понять — перед ней китайский фарфор, тонкий, звонкий, целехонький, без единой щербинки. И кофе, который хозяин налил ей, отличался от того пойла, которое подавали нынче в кофейнях. Это был настоящий кофе, свежемолотый, а не бурда из отрубей, на вкус и запах как швабра. Мина кивком поблагодарила старика, принимая чашку, и хотя не задавала больше вопросов, но смотрела по-прежнему выжидающе. — Марат, пусть земля ему будет пухом, оказывал врачебную помощь всякому, кто в ней нуждался, — наконец заговорил еврей. — При этом совершенно не запоминал ни имен, ни лиц, что неудивительно — звали его многие. Однажды ему довелось лечить молодую девушку, страдавшую от истощения. Она была англичанкой, одному богу известно, как она оказалась в Париже, но к иностранцам Друг Народа относился подозрительно и попросил Симону приглядеть за больной, не будет ли ее кто-нибудь искать. Девушка умирала, поделать было уже ничего нельзя и никто не интересовался ею. Однако, Симона запомнила ее лицо и когда появились вы, заметила ваше поразительное сходство с умершей Пинкаминой. Мина задумалась. Теперь понятно, почему Марат смотрел на неё так подозрительно. Ее лицо было ему знакомо, но вспомнить, где он видел его, он не мог. — А как ее паспорт попал к вам? — спросила она. — Это мне позвольте от вас утаить, ибо к делу не относится, — уклонился от ответа старик. — Скажу лишь, что у меня свои каналы, как получать доступ к подобным вещам. Вернемся к Симоне. Женщина она шустрая, оборотистая, но ревнивая. Когда вы стали жить в ее доме, Марат начал ценить вас и это ей пришлось не по вкусу. Она понимала, что иностранкой рано или поздно заинтересуется полиция. Так и случилось после убийства Жан-Поля, но вам удалось выкрутиться. А потом вами заинтересовался Барер… — Вот же шалава! — вздохнула Мина. — Эта шалава сейчас находится далеко от Франции, не боясь, что однажды к ней постучатся с ордером на арест, — серьезно заметил мэтр Жак. — И денег, которые она получила за свои услуги, ей хватит, чтобы безбедно жить до конца дней. Не стоит упрекать человека за желание выжить. — А если ради этого желания человек идет по головам? — спросила Мина. — Тем, кто не ценит свою жизнь высоко, этого не понять. — Неужели все это она делала только для того, чтобы потешить свое самолюбие? — спросила Мина. Старик развел руками. — Человеческая душа — потемки, — ответил он. — А женская и подавно. — Но ведь это глупо! — А разве все, что вы видите, вписывается в рамки здравого смысла? — поинтересовался старый еврей. — Однако, вы живы, а это значит, вы зачем-то нужны мирозданию. — Знать бы еще зачем, — горько усмехнулась Мина. — И кто я вообще. — Вы — Андре Ришбур, комиссар Конвента Республики, — внушительно сказал старик. — Очень советую держаться именно этой версии. Он допил кофе и отставил чашку в сторону. — Говорят, вы теперь значимая фигура при Комитете, — добавил он. — Вы для чего-то пришли сюда, так требуйте. Вам теперь не к лицу просить. Мина одним глотком осушила чашку. — Мне нужны паспорта. Три. Женские. Один лет на пятьдесят возраста, два для девушек, не старше тридцати. Только чтобы чистые, пригодные для пересечения границы. — Откроете секрет, для кого трудитесь? — Перебьетесь, — отрезала Мина. — Вам ведь все равно, чем пахнут деньги, которые вы получите. — И то правда, — покорно согласился старик. Он поднялся и, подойдя к стене, вынул из нее несколько потайных ящичков и принялся перебирать хранившиеся в них документы. Пока он занимался этим делом, Мина оглядывала его жилище. Бедность, разруха, нищета… И китайский фарфор! Взгляд ее упал на что-то вроде табуретки, на которой располагалась шахматная доска. Фигурки были сильно побитые жизнью, ферзя можно было отличить от короля только по диспозиции на доске, но пыли на них не было, значит, доской пользовались. А, учитывая то, что старый еврей жил один, было ясно, что этот крокодил Гена играет сам с собой. Наконец старик нашел то, что Мине требовалось. — Это не родственные фамилии, — предупредил он. — Неважно, — отмахнулась Мина. Это действительно было неважно. Рассчитавшись с мэтром, она кивнула головой на доску. — Дело, конечно, ваше, но еще три хода и вам мат. Мэтр Жак, щуря черные глаза, посмотрел на доску и даже подошел ближе, прикидывая справедливость ее слов. — А ведь верно, — признал он. — Вот к чему приводит игра без противника. Перестаешь замечать свои промахи. С этим трудно было не согласиться. Мина вздохнула — этому они имели ежедневное подтверждение с тех пор как власть сосредоточилась в руках Робеспьера. — Играете? — спросил старик. — Не желаете партию? Со времен после Неккера* во Франции не с кем поиграть в шахматы. — Вряд ли я заменю вам Неккера, — отказалась от приглашения Мина. Она поднялась. — Прощайте, сударь, — язык не поворачивался назвать этого мошенника гражданином. Она вышла на свежий воздух, который показался ей удивительно легким после затхлой вони конуры под мостом и ни разлагающиеся водоросли, ни подгнивший запах темной воды, которая несла с собой бог знает какие нечистоты, не изменил ее восприятия. Она отвязала Драко и потрусила прочь из города, соображая, где будет удобнее исчезнуть незамеченной. До Блеранкура от Парижа было чуть больше шестидесяти миль — не за углом, конечно, но к вечеру доберется, если нигде не задерживаться. В ее планы не входило загнать коня и все же она доехала раньше, чем сама ожидала — Драко словно с цепи сорвался и когда она пыталась его придержать, он фыркал и тряс головой, словно сердясь на нее за медлительность. Она пару раз останавливалась, чтобы напоить животное, но нигде не задерживалась и солнце стояло еще довольно высоко, когда на горизонте показались очертания графского замка, за которыми уже виднелась башня ратуши. Она хорошо знала, куда ей ехать. Проехав через весь город, она направилась на окраину и остановилась перед небольшим серым зданием у самого поля. Внутри у нее все сжалось от воспоминания о том, как давней лунной ночью она сидела на крыльце этого дома, вслушиваясь в его пустоту и немоту, пламенно желая быть приглашенной внутрь и плача от сознания несбыточности своей мечты. И вот теперь она была всего в шаге от ее осуществления, но внутри у нее все похолодело, когда она шагнула на ступеньки крыльца, берясь за кольцо, служившее вместо звонка. Дверь открыли быстро, Мине даже показалось, что сразу же, как только она постучала, словно ее прихода ждали. Конечно же, это была глупость и скорее всего объяснением служили небольшие размеры дома. На пороге, рассматривая ее вопросительным взглядом, появилась девушка, при виде которой Мина сразу же поняла — это была Виктория.