Дожить до термидора

Мина удержала девушку, уже готовую вскочить и отпрянуть от нее. — Я знаю, в это невозможно поверить, — сокрушенно покачала головой Мина. — Но однажды и я видела тот же сон, что и вы, только на месте девочки была моя родная бабушка. Я видела бурлящее озеро цвета крови, я слышала те же слова, что и вы и видела тот камень, который появился из воды. — Это немыслимо, — простонала Виктория. — Виктория, только не пугайтесь, — сказала она, поднимаясь. — Вы открыли мне сердце, но у меня тоже есть, что вам рассказать. Я — не та, за кого все меня принимают. Я родилась несколько веков спустя, в другой стране, за много миль отсюда. Сюда я попала… Я толком сама не знаю, как это произошло. Пожалуйста, не смотрите на меня как на сумасшедшую. Я уверена, что причиной моего появления здесь был обломок камня цвета крови, который мы обе видели во сне. Виктория замерла, прижав руку к груди. — Вы знаете, где он? — с замиранием спросила она. — Да, — кивнула Мина. — Он в Париже, в моей квартире, если, конечно, ее уже не обчистили. Я не расставалась с ним с той поры, как нашла его на пороге этого дома. — Но это невозможно, — воскликнула девушка. — Я осмотрела все крыльцо, но ничего не нашла. — Я не знаю, — покачала головой Мина. — Может это опять какая-то часть колдовства старой цыганки, которой вы продали свою душу. Я знаю только то, что этот камень сам упал мне в руку, когда я сидела на вашем крыльце много-много лет спустя после сегодняшнего дня. Знаю, что вся моя жизнь так или иначе была связана с именем Антуана. Что душа моя рвалась к нему, несмотря на время, разделявшее нас и что я должна найти оба обломка, чтобы изменить судьбу. — В вечности и на небесах! — воскликнула Виктория. — Но ведь это значит, что вы… что ты — моя бессмертная душа, принявшее другое телесное обличие, чтобы исполнить заклятие крови, совершенное мной. Мина от неожиданности раскрыла рот. Она не верила в переселение душ, но тут слишком многое сходилось, чтобы не признать — в словах Виктории должна быть хоть частица правды. И это действительно объясняло многое, если не все вообще. — Вот почему она сказала, что мне не следует бояться! — задумалась Мина, тоже отринув церемонии. — Что цена крови уплачена и это действительно так. Твоя кровь уже пролилась, обратной дороги нет, нужно лишь время, чтобы заклятие осуществилось, и я здесь для того, чтобы исполнить то, что не успела сделать ты. — Как только я увидела тебя на пороге дома, мне почудилось, что ты обязательно должна быть как-то связана с тем камнем, — всплеснула руками девушка. — Я отмела эту мысль, когда ты засомневалась, но теперь я вижу, что мое сердце не обмануло меня. О, господи, что же я наделала! — За что ты винишь себя? — удивилась Мина. — Если все обстоит действительно так, как я думаю и обе части найдены, остается лишь соединить их и заклятье исполнится, — Виктория виновато посмотрела на нее. — Разве ты не к этому стремилась? — А как же ты? — девушка взяла ее руки в свои. — Ведь ты тоже любишь моего брата. Как ты могла бы его не любить, раз ты и есть — моя душа и тебе дорого то, что дорого мне? Что же будет с тобой, когда пророчество исполнится? Мина нахмурилась. Не имея представления о причинах происходящего с ней, она редко задумывалась о последствиях, в основном в минуты слабости, рисуя себе самые черные сценарии будущего не потому, что ожидала этого, а под влиянием душевного расположения на тот момент. Сейчас же она ощутила, как в глубине разрастается что-то подобное воронке торнадо, и, собрав все мужество назвала это чувство его настоящим именем. Это был страх! Она, которая не боялась ни черта, ни бога, вдруг застыла, оцепенев перед лицом неизвестности, от которой ее отделял лишь шаг. Ведь действительно, что будет с ней, когда исполнится желание Виктории? Она превратится, подобно Русалочке, в морскую пену? Или рассыплется на черные клетки как битмап-графика? А может станет свидетельницей счастливого воссоединения брата и греховно любящей его сестры, а мавр, сделавший свое дело может уходить? Нафиг, уж лучше и вправду рассыпаться в прах! Она поднялась со скамейки. — Чему быть, того не миновать, — строго сказала она. — Я возвращаюсь в Париж. — Но тебе нельзя возвращаться, — возразила Виктория. — Антуан не отправил бы тебя подальше только ради шутки. — Я понимаю, — ответила Мина. — Но и сидеть сложа руки тоже не могу. Если все так, как ты говоришь, то камень нужно найти и соединить и тогда круг замкнется, заклятие крови исполнится и по меньшей мере три души обретут покой. Она решительно направилась в сарай и принялась седлать Драко. — Тебе необязательно уезжать прямо сейчас, — возражала Виктория. — Выспись и отдохни, поедешь утром. Однако Мина была уверена, что в таком взбудораженном состоянии ей точно не сомкнуть глаз. Она вывела коня на улицу, взобралась в седло. — Прощай, Виктория, — сказала она. — Не поминай лихом, если что. Драко рванул с места как обычно, без разбега, обдав платье провожавшей россыпью щебня, летевшего из-под копыт. Несколько минут конь скакал галопом по пустым улицам спящего города, но когда позади остались последние фонари и дорогу стал освещать лишь белый свет луны, Мина придержала лошадь. В том, что Драко донесет ее до нужного места в рекордно короткий срок, она не сомневалась, но сейчас скорость была не главным. Ей нужно было обдумать, как теперь быть. Появляться в Париже сейчас было действительно небезопасно — она все еще в розыске. И в квартиру ей не попасть, а значит нужно затаиться и передать весточку Сен-Жюсту. Она все расскажет ему, пусть это прозвучит дико, но сама она сейчас не сможет ничего сделать. В конце концов, все это из-за него и ради него, вот и пусть знает, что натворила его старшая сестра. В носу у Мины предательски защипало, а в голове закопошились нехорошие мысли. А может не возвращаться? Что если Сен-Жюст, узнав правду, обратится помыслами к Виктории? Пусть она, Мина, и является будущей реинкарнацией самой Виктории, но ведь она живая, из плоти и крови, она любит Антуана и сойдет с ума от ревности, видя его с другой. Все малые крохи эгоизма, которые были свойственны характеру Мины, теперь собрались воедино, нашептывая — беги, Форрест, беги. Брось все как есть, чтобы не стало еще хуже. Ее тряхнуло. Это Драко споткнулся в темноте о выбоину в дороге и от рывка Мина пришла в себя, тут же устыдившись своих помыслов и выразив самой себе глубочайшее „фу“. Вот ведь так считаешь себя человеком благородным, но жизнь всегда найдет способ доказать тебе обратное. Откуда только лезет эта гадость? Себя она пожалела, свою тонкую душевную организацию обезопасить захотела! А если бы Сен-Жюст, столько раз вытаскивавший ее из передряг, заботился о своем комфорте, ей бы это понравилось? Она бы нашла для него оправдание? Конечно, нет! А значит и ей не к лицу малодушничать. „Найдешь камень — изменишь судьбу!“— вспомнила Мина слова Люцифера в своем сне. Она почти у цели и она сделает все, что будет в ее силах, она не позволит себялюбию заглушить голос совести. Мина глянула по сторонам. Задумавшись, она перестала обращать внимание, куда едет. Драко рысил по широкой ровной дороге, которая рано или поздно вывела бы на заставу, а постовых ей сейчас лучше было обходить стороной. До ее слуха донесся топот копыт и, судя по силе звука, ехали сразу несколько всадников и ехали быстро. Мина пришпорила коня, вглядываясь в ближайший поворот, намереваясь сразу за ним убраться подальше от главного тракта. Но она не успела. Прямо навстречу ей из-за поворота вылетели галопом четыре фигуры, одетые в форму жандармов. Мина пригнула голову, надеясь на скорости проскочить. — Стойте, именем республики! — крикнули ей вслед. Мина чертыхнулась, натягивая поводья. Сен-Жюст не игрался в игрушки, создавая институт революционной полиции. Чтобы внушить уважение к новому государственному органу, он фактически благословил жандармов правом на убийство — полицейские имели полномочия в случае сопротивления стрелять на поражение. Получить пулю в спину не входило в планы Мины, поэтому она развернула коня боком, надеясь, что это всего лишь формальная проверка — обычное дело по нынешним временам. Один из жандармов приблизился к ней, выставив перед собой фонарь и вглядываясь в смутные очертания фигуры перед ним. — А что происходит, граждане? — стараясь не выдать волнения спросила Мина. — Это она! — воскликнул всадник. — И конь ее. Мина не стала выяснять, кого он имеет в виду. И так было ясно, что четверо всадников Апокалипсиса явились по ее душу. Она из всех сил хватила Драко по бокам. — Держи ее, ребята! — крикнул жандарм своим спутникам и все четверо ринулись в погоню. Мина пустила поводья и почти легла на шею лошади. Теперь она могла полагаться только на темноту и резвость ног Драко. — Давай, миленький, — просила она. — Не подведи. Она не сомневалась в силе и выносливости своего коня, но, похоже, преследователи тоже были в курсе, с кем имеют дело. Прогремевший сзади выстрел недвусмысленно дал понять, что Мину собираются брать живой или мертвой и только крайне плохая видимость уберегла ее от пули. Впрочем, это понимали и преследователи, поэтому целились не в седока. Стреляли в лошадь. И хотя серые бока Драко делали его почти невидимым в темноте, все же попасть в животное наугад было куда больше шансов, чем в наездницу, в чем она вскоре и убедилась. Драко вдруг истошно взвизгнул, подымаясь на всем скаку на дыбы. Мина непроизвольно обхватила шею животного, а ступня ее соскользнула в стремя. Драко, не удержав равновесие, рухнул на бок, увлекая за собой запутавшуюся в стременах Мину, прижимая ногу той всей своей тяжестью. От удара о землю у нее потемнело в глазах, хотя, казалось бы, куда уж темнее. А преследователи уже были рядом, соскакивая с лошадей, выволакивая ее из под храпящего Драко. Оглушенная болью Мина не могла сопротивляться, она лишь протестующе замычала, когда ее перекинули через седло. Последнее, что она увидела, было дуло пистолета, который жандарм направил в голову хрипящего и вздрагивающего Драко, а потом грохнул выстрел и она потеряла сознание. Когда она пришла в себя, то увидела, что находится в какой-то карете. Она лежала на полу как мешок муки, а руки у нее были связаны за спиной. На губах она чувствовала вкус крови, скулу саднило, видно, падая она разбила лицо. Нещадно ныла нога, которую придавил Драко. Мина попробовала шевельнуть ею. Было больно, но скорее всего это был вывих или что-то в этом роде — ей еще не приходилось ломать ничего серьезнее пальца, но она была уверена, что перелом болел бы иначе. Мина подтянулась и уселась на полу кареты, морщась, когда колесо наезжало на ухаб дороги. Через окно, затянутое занавеской, пробивался дневной свет, очевидно, ее везли уже долго. В какой-то момент до нее донеслись человеческие голоса — они подъехали к заставе, но кучер что-то громко крикнул и карета понеслась дальше, не останавливаясь. Не остановиться на заставе имели право только спешные курьеры, снабженные для этих целей особой грамотой. Если у Мины и оставались крохи сомнений, то теперь они рассеялись окончательно — карета везла ее в Париж. И хотя сама она именно туда и направлялась, сейчас дело приняло совсем дурной оборот. Ее снова отвезли в Консьержери. На сей раз она оказалась в одиночной камере, несмотря на то, что тюрьма трещала по швам и не спасали даже совершенно безумные „амальгамы“ по полсотни человек в день. Когда за нею захлопнулась решетка, она первым делом, насколько позволяла болевшая нога, подбежала к маленькому оконцу, слишком узкому, чтобы через него протиснулся человек, но из которого была видна вся площадь перед зданием тюрьмы. Солнце садилось, бросая на нее последние, будто прощальные лучи. Мина, словно зачарованная, смотрела как багровый шар неумолимо скрывается из виду, и ею медленно, но верно овладевало отчаяние. Она сползла на пол, обхватывая руками колени, притягивая их к груди и упираясь в коленки подбородком. Что теперь будет? Как она выберется из этой передряги? Приходилось признать, что на сей раз никак. Ее и в добрые-то времена спасало только чудо, но чудо это имело вполне конкретные имя и форму, и теперь рассчитывать на его содействие не приходилось — Сен-Жюст был свято уверен, что Мина находится в Блеранкуре, а может быть еще дальше. О том, чтобы послать ему весточку, и речи быть не могло — стража не приближалась к ее камере, а в том, что произойдет дальше, она ни минуты не сомневалась. Завтра ее имя окажется в списке осужденных на смерть, если уже не оказалось заранее. Комитет подпишет список как всегда не читая имен и одним из тех, кто скрепит приказ своей визой будет Антуан, даже не подозревающий, кого посылает на гильотину уже завтра, самое позднее — послезавтра… Однако Мина ошиблась. После ее возвращения словно что-то воспряло в душе Сен-Жюста, он больше не подписывал смертных приговоров. Вот и сейчас, когда Колло д’Эрбуа подсунул ему под руку приказ, он, мельком взглянув на заголовок, откинул бумагу в сторону. — Подпиши, — буркнул Колло. — И не подумаю, — невозмутимо ответил Антуан. — Без моей подписи обойдетесь. — Чистеньким хочешь выйти? — съязвил Ленде, сидящий неподалеку. Сен-Жюст не удостоил его ответом. — Не дури, Сен-Жюст, — попытался уговорить его Колло. — Кутон болен, Робеспьер носа не кажет, Огюстен без брата ни на что не годен. Карно в отъезде, Леба говорит, что подпишет только после тебя… — Ну а я тут при чем? — пожал плечами Антуан. — Если бы не хватало двух подписей, то и черт с тобой! — Колло начинал злиться. — А так у нас четыре только из десяти. Подпиши, чтобы хоть половина Комитета выразила согласие. — А похоже, что я выражаю согласие, что ли? — тон Сен-Жюста стал ледяным. Он бросил перо и поглядел на д‘Эрбуа враждебно. Тот взял приказ. — Да и плевать, — процедил сквозь зубы бывший балаганный зазывала*. — Вконец ты оборзел, как я погляжу, только твой задранный нос ненадолго. — Ты мне угрожаешь? — поинтересовался Сен-Жюст, поднимаясь с места. — Коллеги, коллеги, — вмешался Барер, которому не впервой приходилось гасить распри внутри Комитета. — Нашли время бодаться. Дай мне приказ, Колло, я посмотрю, что там. Не обращая внимания на Барера, Антуан собрал свои бумаги и вышел, направившись в свой собственный кабинет. Однако, не успел он развязать тесемки на папке, как в дверь постучали и вошел все тот же Барер. — Ну что еще? — недовольно спросил Сен-Жюст. — Напрасно ты так, — с укором начал Бертран. — Мы ведь одному делу служим, а ты ведешь себя, словно тебе все кругом только мешают. — Ну, даже не знаю, какое дело ты имеешь в виду, — отозвался Антуан. Когда Мина рассказала ему о махинациях Барера, первым его порывом было отдать его под трибунал. Хотя нет, зачем трибунал! Этот человек на его взгляд заслуживал только одного — к стенке без суда и следствия. Однако Сен-Жюст был уже не тем горячим юношей, которым ступил на путь революции два года назад. Большая политика научила его хладнокровию и выдержке и, немного остыв, он принялся искать то, чего по-прежнему недоставало в этой головоломке. Вина Барера была бесспорна, но мотив оставался все так же неизвестен. Какие цели он преследовал, какая сила им двигала? С одной стороны все казалось проще простого. В бесконечной борьбе фракций каждый стремился захватить власть в свои руки. Власть в революционном государстве значила не только лавры, но и немалые деньги — национализация народного добра соблазняла многих предприимчивых. Но тут у Сен-Жюста переставали сходиться координаты. Барер мог в любой момент очутиться на вершине власти, десятки раз у него была такая возможность, но он неизменно оставался в тени, предпочитая оставаться этаким „серым кардиналом“. Барер не скрывал своей любви к деньгам и не пытался изображать человека непоколебимых принципов, но имущество его, тем не менее, было вполне законно, пусть и не всегда высокоморально (публичный дом, принадлежавший Бертрану, приносил доход даже в эти трудные времена). Иными словами — ни особых денег, ни особой славы подпольная деятельность ему не принесла. Можно было бы все списать на особенности характера, но провал грозил гасконцу неминуемой смертью, тут уж мало вредности натуры, нужен рычаг посерьезней. Так что же, все-таки? Ему ничего не приходило в голову и это бесило. Гордость не позволяла Антуану признать факт, что он устал, вымотан и по этой причине не видит альтернатив. В конце концов он пришел к выводу, что ответ на вопрос, который его беспокоит, ему даст сам виновник беспокойства и в принципе это было разумное решение, нужно было только действовать осторожно и не пороть горячку, а это оказалось сложнее, чем думалось. Теперь, глядя в черные глаза гасконца, Антуан боролся с желанием выложить тому все начистоту и напрямую спросить, чего он добивается. Но нет, нельзя, Барер хитер, он соскользнет и тогда уже ему, Сен-Жюсту, ни за что не докопаться до правды. Бертран непонимающе наморщил лоб. — Я полагал, что это очевидно, — сказал он. — Значит, именно для этой очевидной цели ты отозвал в Париж Тальена и Фуше**? — сухо заметил Антуан. — Тальен и Фуше наломали дров в Лилле и оставлять там их было попросту опасно, — возразил Барер. — От головорезов, безусловно, больше пользы в столице, — съязвил Сен-Жюст. — А что, лучше было линчевать их на месте? — Уверен, что да. — Думаешь, во Франции пролилось все еще недостаточно крови? — Думаю, люди, скомпрометировавшие себя массовой резней, заслуживают трибунала, — жестко заявил Антуан. — Вместо этого они каким-то непостижимым образом живы, а ты, кажется, намерен их защищать. — Я вовсе не собираюсь их выгораживать, — начал было Барер, но Сен-Жюст оборвал его. — Жаль, что они не в курсе! — ехидно заметил он. — Третьего дня я своими ушами слышал, как Тальен в разговоре с Баррасом утверждал, что пользуется твоей безоговорочной поддержкой. Барер нахмурился. — Да пойми ты, глупец, — ответил он. — Это только для отвода глаз. — Ух ты! — не повелся Антуан. — А вот это уже интересней. Только по-прежнему неизвестно, чей взор ты намерен отвести. Фуше? А может быть Робеспьера? — Как раз о Робеспьере я хотел с тобой поговорить, — серьезно сказал Бертран. Антуан вскинул брови, приглашая собеседника высказаться. — С этим пора кончать, — сказал тот. — С чем именно? — невозмутимо уточнил Сен-Жюст, внутренне мобилизуясь, заранее зная, что скажет ему коллега. — Робеспьер зашел слишком далеко, — продолжал Барер. — Во Франции правят Конвент и Комитеты, если ты забыл. Робеспьер лишь один из тех, кто служит Революции. — Он давно уже служит только своему страху, — перебил его Барер. — И оставь эти речи для избирателей, мы все прекрасно знаем, что Максимилиан прибрал к рукам каждую сферу власти и ни один указ не пройдет без его согласия. — А вы, то есть, стадо баранов, которое послушно на все кивает? — Получается, что так, — допустил Бертран. — Однако и стадо может взбунтоваться, когда пастух слишком жесток. Вспомни времена, когда мы ругались из-за судьбы каждого отдельного осужденного, а теперь посылаем на гильотину пачками, не зная имен, не разбирая вины… — Куда ты клонишь Барер? — Антуан оперся руками о поверхность стола. — К тому, что ропот во время праздника Верховного Существа был лишь первой ласточкой, а тогда еще не пролилось столько крови. Этот ропот усиливается и теперь уже нельзя оставить все как есть в надежде, что рассосется как-нибудь само собой. Ты знаешь Робеспьера, он ригиден и ослеплен страхом. Сейчас он подобен безумному капитану, который ведет корабль на рифы. Чем ты думаешь, это может закончиться? — И что же ты хочешь от меня? — Когда капитан болен, есть смысл заменить его другим. Ноздри Антуана раздулись. — Барер! — тихим, но не предвещавшим ничего доброго голосом сказал он. — Если ты еще веришь в Бога, то советую тебе быстренько помолиться, чтобы я не понял того, что ты только что сказал. Потому, что иначе из этой комнаты ты выйдешь уже не один. — А я тебе советую вспомнить, в чем ты клялся, вступая на путь служения Республике, — не испугался Барер. — Ты спрашивал меня, для чего я покрываю Тальена и Фуше, так вот знай, что готовится заговор с целью свергнуть Робеспьера и они являются частью этого заговора. Думаю, ты и сам догадываешься, что произойдет, если их план осуществится. Вслед за Робеспьером полетит к черту все, что мы строили, все, о чем мечтали. Неужели безумие Робеспьера настолько заразно, что ты готов пожертвовать благополучием целого народа ради формального желания сохранить верность другу? „Твою мать!“ — выругался про себя Антуан. Поворачивается же язык у Барера произносить такие горячие слова после всего, что он натворил! Язык Антуана чесался дать понять этому мошеннику, что у того не вышло замести следы, но он сдержался, соблазнившись другой перспективой. Барер сказал, что те два мерзавца, что расстреливали людей в Лилле картечью, готовят заговор и хитрый гасконец держит их на крючке. Если подыграть ему сейчас, то можно подобраться к заговорщикам вплотную и разоблачить всех разом, а там уж и Барера заодно можно прищучить — компромат на него никуда не денется. Папка, привезенная Миной, лежит дома, в ящике его стола и о ней знают всего два человека во всем мире. Поджав губы, он спросил: — Ну и что я могу сделать? — Я бы не стал просить тебя о невозможном, — тон Барера снова смягчился. — Тебе нужно сделать лишь то, что ты и так делаешь. Антуан вскинул на него непонимающий взгляд. — Сегодня вечером Робеспьер готовится произнести в Конвенте речь, — начал объяснять Бертран. — Откуда знаешь? — Помнишь, ты просил меня подобраться ближе к Сийесу? — склонил голову гасконец. — Ну-ну! — усмехнулся Сен-Жюст. — И о чем он собирается говорить? — Не знаю, — ответил Барер. — Но это и не важно. Какова бы ни была тема, Конвент настолько на нерве, что любая речь Максимилиана послужит взрывателем. Но что можно испортить речью, то можно речью и поправить. Ты должен будешь прервать Максимилиана и выступить вместо него. — А если Конвент не захочет меня слушать? — Не кокетничай, — возразил Бертран. — Все прекрасно понимают, что если кто и способен вытянуть республику из той трясины, куда она попала, так это ты. — И о чем же я должен говорить? — насупился в ответ Антуан. — И об этом не переживай, — кивнул Барер, вынимая из кармана сверток бумаг. — Все уже готово, тебе останется только прочитать. Как любой мужчина, Антуан был падок на лесть, но он очень не любил, когда его хвалят в глаза. И все же он понимал, что расчет Барера верен — в моменте, когда Конвент окрысится на любое слово Робеспьера, с точностью до наоборот будут слушать его, Сен-Жюста, какую бы пургу тот ни нес. Дни, когда его считали лишь марионеткой Неподкупного, давно миновали, и слава решительного и разумного политика закрепилась за ним прочно. Пожелай он возглавить эту страну, его поддержат, в этом он не сомневался, лишь собственные моральные принципы удерживали его от того, чтобы взять бразды правления в свои руки. Этот шаг неминуемо приводил к личной диктатуре, а диктатура перечеркивала все, к чему он стремился, все, ради чего лилась кровь. Сен-Жюст стиснул зубы. — Так как? — спросил Барер, по-прежнему протягивая сверток. — Черт бы тебя драл, Барер! — с чувством сказал Антуан, принимая бумаги. — Как получается, что ты вечно оказываешься прав? — Наверное, потому, что я знаю людей, — ласково улыбнулся Бертран. — И сам не боюсь быть человеком. Быть человеком! Быть человеком, означало признать все свои несовершенства и пороки. В борьбе за лучшие стороны своей сущности необходимо было заранее смириться с возможным поражением, а смирившись, позволить себе поступать так, как велит естество, не коря себя за то, чего ты не в силах изменить и находя оправдание собственной мерзости в законах естества. — Разве чтобы быть человеком, обязательно нужно предавать? — не глядя на Барера глухо произнес Сен-Жюст. Барер внимательно посмотрел на Антуана. — Нет, — ответил он. — Но разве, отринув в себе человека, станешь ангелом? Антуан вскинул взгляд на собеседника. Ему захотелось рассердиться, но не получилось. Вместо злости от осознания, что Барер в сущности видит своего молодого коллегу насквозь, его охватило внезапное спокойствие, отпала необходимость притворятся. Удивительно влиял на него этот хитрец с черными лисьми глазами — даже зная, что перед ним противник, Сен-Жюст продолжал симпатизировать Бареру, как симпатизировал даже во времена, когда они оказались соперниками и в борьбе за одну и ту же женщину. Барер был способен примирить Сен-Жюста, любой ценой старавшегося уподобиться ангелу, с тем, что Антуан человек, и его место среди людей, подобно тому, как лань живет с ланью, а не с крокодилом, по законам лани, а не крокодилов и что рано или поздно свой возвращается к своим. Барер был человеком! Человеком была Мина! При мысли о Мине Антуана потянуло домой… — Когда начнется заседание? — спросил он.