Следователь из Петербурга

Начавшийся с ночи снег засыпал Петербург и не желал прекращаться, вызывая у дворников нецензурную брань. Николаю Васильевичу пришлось пробираться через сугробы, да еще извозчики все как пропали с улицы. Еле-еле, злой и запорошенный, Гоголь добрался до Управления, памятуя про назначенное вскрытие. Отменил, ей-богу, бы отменил, но неудобно перед Бомгартом. Зря вообще назначил, будто что-то это вскрытие прояснит в и так ясном как день деле. В кабинете его было пусто, но прекрасное пальто английского кроя говорило, что Яков Петрович тоже на службе. Николай Васильевич повесил свое рядом, шарф тоже сушиться оставил. Вспомнилось вдруг, что какая бы холодная температура не стояла на улице, Гуро всегда ходил нараспашку, словно жарко ему было, а теплая одежда была только данью времени года. На письменном столе со стороны Якова лежало уже две баранки, и только одна была знатно откушена. Дело под баранками тоже было другим. Про некого господина Подколесина, выброшенного из окна барышней второй молодости. Не согласен был жениться, вот и поплатился. В подвале управления, где располагался не очень большой, но отлично оборудованный морг, всегда было холодно. Серые каменные стены промерзали суровыми Петербуржскими зимами и служили прекрасным местом для хранения тел: они не гнили, могли лежать там помногу дней, лишь бы столов хватало. Только резать такие трупы было тем сложнее, чем дольше они там пробыли. Николай пожалел, что оставил верхнюю свою одежду наверху, натянул перчатки повыше, встряхнулся и отправился прямиком в «смотровую». Так Леопольд Леопольдович именовал комнату, где вскрывали тела, видать, по старой врачебной привычке. Стол с телом уже стоял где надо, инструменты тоже были разложены и приготовлены, режь не хочу. Вот только самого господина Бомгарта рядом не наблюдалось. Вместо него, закатывая рукава, там стоял Яков Петрович, совершенно не волнующийся, что холод был ужасный. Разве что по пару, вырывающемуся изо рта, было ясно, что он отличается от мертвых господ, разложенных по столам. — Николай Васильевич, ждем только вас, — Гуро приглашающе разводит руками. — Вы извините вашего доктора, он по срочному делу был вызван, а так как особых занятий никаких у меня сейчас нет, то готов помочь вам, чем могу. Гоголь поджал губы, чтоб лишнего ничего не сказать. Он Бомгарта со своим делом два дня ловил, а все равно по его воле не случилось. Что ж делать. Кивнул Николай Якову Петровичу робко, присел на табуретку, на которой обычно сидели дородные здешние служащие в овчинных тулупах и крови, отвратительно забивавшейся им под ногти. Гуро от них разительно отличался, резал аккуратно, так же как и свиные биточки где-нибудь на торжественном обеде в Министерстве. Смотреть без тошноты на вскрытия Гоголь все никак не научился, видел вещи и хуже и страшнее, а звук вспарываемой кожи из самого желудка выталкивал его завтрак. Он прижал пальцы к губам, сглотнул, поймал на себе пытливый взгляд. — Может, вас, Николай Васильевич, чутка анатомии внутренней подучить? Дознавателю это всегда пригодится, не во всяком захолустье найдете доктора, а мясники это по-иному видят. Гоголь, отведший взгляд в сторону, удивленно на Гуро воззрился. Конечно, Бомгарт два года назад его пить беленькую отучил, но вдруг захотелось глотнуть так, чтоб аж передернуло и пробрало до самых ног. А Яков смотрит внимательно, руку в грудь покойнику засунул, шевелит там ей, но глаз от Николая не отводит. — Не найду, так с собой привезу. Вы ж вызвались помочь, так помогайте. Что скажете по этому делу? — По этому телу не густо, — с приглушенным звуком Гуро руку из трупа вытащил, покрутил какой-то орган. Николай бы получше разглядел, да чуть опять к горлу тошнота не подкатила. — Простецкое убийство рядом с кабаком. Напился ваш купчишко, да и порешили его под покровом ночи. Только знаете что? Взгляните. — Что это? — Гоголь поднял глаза, отвел, снова взглянул, пока не привык. В ладони у Гуро лежал просто коричневый кусок, весь в свернувшейся крови, как и руки Якова. — Сердце? — Шутить изволите, — Гуро улыбнулся, прям как раньше, когда Николай глупость морозил. — Печень это, милейший Николай Васильевич, и она в прекрасном состоянии. — И что? — Непьющий он был. А значит, что ему у кабака-то делать? Загадка. Яков Петрович с глухим шлепком закинул печень обратно в мертвое тело. — Это же совсем все меняет! — воскликнул Николай, всплеснув руками. Обычно он не занимался делами, которые не вызывают в нем видений. Подоплеки в них не было, а тут оказалось все интереснее. Он в задумчивости сидел на трехногом табурете, уставившись в пол, и размышлял. — Можно спросить вас, Николай Васильевич? — Гуро скинул все использованные инструменты в миску. — Что вы нынче пишете? Поэму? Или, может быть, рассказ? Забавно. Все, кто знал о поэтических потугах Гоголя, умерли в Диканьке. Яким, Гуро и Лиза. Никто не задавал подобные вопросы, никто не интересовался, что стало с господином Аловым и отчего он больше не публикует свои произведения, раскупаемые столь скоро. И тут Яков Петрович спросил. Николай поймал себя вовремя, почернели глаза лишь на миг, но тут же снова стали ясными. Почему он вдруг разозлился, сам не понял. — Ничего не пишу, — коротко ответил Гоголь, поднявшись с табурета. Он бы мог объяснить, что разочарован в собственном сочинительстве, в стихотворениях в целом, считает их бесполезными и больше не относится с тем трепетом, как раньше. Он пообещал Лизавете, что не станет их сжигать, но если он не станет их писать, то и сжигать будет нечего, верно? — Почему же? — Нет вдохновения. — Странно. Я думал, любовь способствует этому самому вдохновению. Разве вас она не… Гоголь прослушал окончание фразы. Его кинуло в краску. Никогда, никогда он не считал себя влюбленным, прости Господи, в Якова Петровича, но сейчас ощутил себя преступником, которого разоблачили. Жарко стало так, словно они вовсе не в лютом морозе, а еще стыдно. Так стыдно. — Я не влюблен в вас! — вырвалось само, но с таким криком, Николаю было нужно тотчас опровергнуть мнение Гуро. — Речь шла о вашей Лизе, — голос еще Яков сумел сделать удивленным, но в глазах засела усмешка. Николай от стыда не знал куда себя деть. — Как, кстати, госпожа Данишевская поживает? — Она погибла. Голос у Гоголя был словно треснувший хрусталь. И Гуро как всегда угадывал его настроения, так и сейчас преодолел расстояние между ними, рукой, не испачканной в крови, обнял за шею. Николай брыкнулся было, но подчинился, обхватил талию руками. Пахло кровью, одеколоном заграничным и будто дымом. Опять некстати вспомнился пожар, последний взгляд Якова Петровича прямо ему в глаза прежде, чем он оказался потерян для Николая, в тот момент, казалось, навсегда. — Не нужно. Не нужно этого. Я больше не падаю в обмороки, так зачем меня обнимать? Оставьте, пожалуйста. Отпустите. — Разве только затем обнимают, что жалеют? Или только в обмороках дело может быть? — Я не знаю. Откуда бы мне это знать? Гуро отстраняется, смотрит с таким нечитаемым чувством в глазах, совсем Гоголю незнакомым. Хмыкает в своей манере. — Дурак вы, Гоголь. Продолжать разговор Яков Петрович больше не намерен, ударяет каблуками своих сапог и выходит как есть, перепачканный кровью, пугающе серьезный, оставляя Николая наедине с трупами. Это и понятно. С трупами-то оно всегда проще.