Следователь из Петербурга

— Занимательнейший пейзаж. Яков Петрович Гуро прибыл на место преступления так скоро, как смог, не дожидаясь распоряжения вышестоящих чинов. В Петергофе снег лежал нетронутым, не разбитый каретами, бричками и плюющимися извозчиками. Статуи стояли припорошенные, с пустыми глазами, которыми провожали черную карету, катившую к высоким парадным дверям. Белая красота Якова Петровича мало волновала, заявление о пейзаже он высказал уже внутри. Дворец переделывался по желанию и велению государя Николая I уже долгое время, и там все было тихо до сего дня. По сообщению: все, кто был во дворце, померли. Так доложили Гуро, а сам он, бросив беглый взгляд на место преступления, мог бы с легкостью это подтвердить. Тел как таковых, а точнее сказать целых, не было, зато их обрывки разметались по всему залу, представляя собой именно тот занимательный пейзаж, о котором Яков высказался по приходе. Композицию разбавляли жавшиеся в наиболее чистом от крови углу генерал, надворный советник и обер-офицерские чины разных классов. Этих Гуро не любил, разбирались они в криминалистике мало (называли ее криминалихстикой, что очень резало следователю слух), были суеверны, а пузо, отращенное на блинах с икрой, мешало видеть факты, лежащие перед самым носом. — Добрый день, господа, — поприветствовал их Яков Петрович. В ответ раздался бубнеж и кивки. Не был бы Гуро дворянином, и этого бы не сделали. — Ну-с, и сколько трупов? — Как же это понять можно? Сами видите, какой хаос тут творится. — А вы по головам посчитайте… — Яков Петрович усмехнулся и, направив трость на оторванные головы и торсы, принялся считать. — Следователь приедет и все посчитает, — подал голос генерал. Яков сбился со счета и с неудовольствием на него взглянул. — Ну я-то, собственно, и здесь. — Мы Государю-Императору о случае здешнем доложили, и он приказать соизволил вовсе не вас вызвать на это дело. Так что не ясно, зачем вы сюда прибыли. Яков воззрился на него глазами удивленными, пожевал губы и только собрался было поинтересоваться, какого же, к чертовой матери, следователя они тут ждут, как ответ пожаловал сам. — Занимательная картина! Гуро не нужно было поворачиваться, чтобы узнать вошедшего. Дворяне, только что так холодно отвечавшие Якову, закивали, да так любезно Гоголя поприветствовали. Был бы девицей, так каждый всенепременно к его ручке подошел. Яков Петрович передернул плечами и, вновь подняв трость, принялся считать заново. С момента их встречи в морге они толком и не разговаривали. Сухие фразы, кидаемые при встрече и прощании, в счет не шли. Николай Васильевич дело купца раскрыл, порешала его собственная жена. Хотел эту новость Гуро сообщить, но тот довольно грубо прервал его, попросил не беспокоить по пустякам и не раскланявшись ушел. Совсем как тогда, в Диканьке, когда Лиза его нашла. Он тогда и не понял, что Яков Петрович разобиделся на него, а теперь глаза словно открылись. — Ой, Яков Петрович, я вас и не приметил! — воскликнул Гоголь, снова сбивая Гуро со счета. Он начинал уже злиться. — Вы только поглядите на сие. Леопольд Леопольдович, что скажете. — Разорвали их на части, — Бомгарт поднял с пола совершенно неопознаваемый кусок мяса. — Их бы собрать, рассортировать, может, тогда и видно будет. Нам бы мешки или еще чего найти, чтоб сподручнее было. Пришлось знатно постараться, прежде чем 14 трупов были собраны из кусков. Всю требуху сложили в горку, Николай Васильевич косился на нее с омерзением, ручкой своей придерживая пальто, чтоб не запачкалось. Яков Петрович поглядывал на него с другого конца зала, отчего-то ударившись в воспоминания. Ах, какое он был открытие два года назад, настоящее откровение для пресыщенного серой петербуржской жизнью Гуро. Такой юный, тонкий, совсем один против тьмы в своей душе. Яков не смог пройти мимо, без его помощи черный дар поглотил бы Гоголя и он стал бы очередным бесом на адской службе. Это не Николай поехал за ним в Диканьку, а наоборот, Гуро последовал по его пути. С писарем ДОЛЖНО было все это произойти, но можно было облегчить эту стезю. Гуро понял, что смотрит на Николая Васильевича неотрывно, потер переносицу и воззрился уже на тела. В конце концов, про его инициативу прознали где надо, доложили господину Воланду и тут-то за ним и пришел Всадник. Ибо нечего влезать куда не надо. День в аду — год на земле, пока оправдывался, да объяснительные писал, Гоголь стал совсем чужим, словно потухла в нем эта искра, которая заставляла его писать, пить и жечь свое творчество вновь и вновь. — Четырнадцать тел. Их здесь четырнадцать и работало… Гуро понял, что Николай Васильевич уже диктует что-то своему писарю, сбросил оцепенение и подошел ближе. Оглядел трупы внимательнейшим образом, обошел зал, заглянул по углам, на краски, на плошки взглянул, вернулся к куче требухи, разглядывая кровавое месиво. Николай, наблюдавший за передвижениями Якова Петровича вполглаза, поперхнулся, когда следователь двумя пальцами подцепил из останков какой-то кусок. — Взгляните-ка на это, Николай Васильевич. Так, так… — Гуро подошел ближе, давая разглядеть всем желающим свою находку. — Это же…нос? — Гоголь нахмурившись перевел взгляд с ровно отсеченного носа, на Якова, а затем и на трупы, присматриваясь к головам. — Посторонний нос. — Совершенно верно. И что бы ему тут делать? А, любезный Николай Васильевич? Задачка. Гуро с улыбкой своей самоуверенной кинул нос Гоголю, который тот рефлекторно поймал, содрогнувшись от неприязни. Бросив свое «Честь имею», Яков покинул зал, оставив разгадку этого дела им. Так, по крайней мере, думал Николай, про себя назвавший Гуро несколькими нелицеприятными словами и пожелавший более его не видеть. Это дело требовало опроса свидетелей, как живых, так и покойных. Никак не меньше получаса ушло у Николая, чтобы выпроводить всех с места преступления. За телами должны были приехать позже, в его расположении оставалось достаточно времени. Яков Петрович никуда уезжать и не собирался. Он прошел по Петергофскому дворцу, осмотрел другие помещения, вышел наружу, но на снегу ничего не обнаружилось, он был свежим. Вернувшись, ничего не подозревающий Гуро открыл дверь, да так и застыл недвижим, уставившись на происходящее внутри. В призыве мертвых не было ничего для него удивительного, только со свежими душами являлись и более старые, умершие в тех же окрестностях. Это было в порядке вещей. Правда, сил это тянуло не мало, оттого и занимались этим редко. Он не думал никогда, сколь велики силы Николая? До сего момента. Мертвыми был забит весь зал, всеми, кто умер здесь, со времен основания дворца Петром. Они стояли так тесно, что Якову пробиться к Гоголю было совершенно нереально. Гуро вклинился в ряды, работая плечами и своей тростью, распихивая нечувствительных к боли мертвяков. — Пардон. Позвольте вас обойти, — словно в очереди в гардероб пробивался после окончания спектакля. — Уйди с дороги, болезный. Оно и верно, куда вам уже спешить… Николай Васильевич, бросьте вы это дело. Слышите меня? Оно того не стоит. И вдруг как исчезло все. Никого не осталось, сгинули мертвые, оставив после себя холод могильный. Гоголь лежал на полу, Гуро оставалось до него всего пару шагов. — Ах, Николай Васильевич, что ж вас на безумства-то потянуло? — присел Гуро рядом, бросив трость, руками Гоголя обхватил, к себе прижал. — Побледнели совсем, раньше-то румяным не были, а теперь и совсем белый. Не отвечал ему молодой следователь, лежал, закрыв глаза. Яков Петрович разглядывал его, гладил по голове. В черных волосах поблескивали серебряными нитями еще пока редкие седые волоски. Не уберег Гуро его от кошмаров этих, не должен был Николай становиться следователем. Писал бы книги свои, поэмы эти нескончаемые, да на службу ходил, была бы жизнь его степенной. — Яков Петрович. Голос у молодого человека был слабым, но глаза уже открыл, смотрел куда-то вверх изумленно. Гуро и сам голову задрал, да так и ахнул. А слона они и не приметили. — Какая роспись здесь необычная, — хмыкнул Яков Петрович. — Так смотришь - херувимы, а приглядишься - так пентаграмма как есть. Интересно было бы с рисовальщиком сего поговорить. Отвезу-ка я вас, пожалуй, домой да отыщу его. — Как же вы это сделаете? — Николай не сопротивлялся, когда Гуро поднял его на руки и понес прочь из замка. Черная карета ждала его все там же. Прочие разъехались. — Думаю, что по носу. Вы, Николай Васильевич, не беспокойтесь. Отдыхайте. — В карете Яков сел рядом, обхватил одной рукой за пояс, чтоб не соскользнул ненароком. Николай был рад, что Гуро не может видеть его лицо, как он кусает губы и как может держит чертовы слезы. Зачем вы так? За что вы так, Яков Петрович. За что так ласковы? Когда Гуро обнимает его второй рукой, притягивая к себе вплотную, Гоголь отворачивается, кривится от того, как сдавливает у него все внутри. Когда карета наконец останавливается у его дома, Николай дергается было на выход, но Яков Петрович рук не разжимает. Приникает лбом к его затылку, мир сжимается до запаха мыла на волосах, до острого, накрахмаленного воротничка белой сорочки, колющего его в нос. — Вы делаете только хуже, — шепчет Николай Васильевич еле слышно, но больше не вырывается. Гуро сжимает своими горячими руками его ледяные. — Отпустите меня. Я больше не тот писарь, которого вы встретили некогда. Я больше вам не верю. — Знаете что? — Яков разжимает объятья резко. Становится холодно им обоим. — Идите-ка к чер… Не теряя времени, Гоголь выскакивает из кареты, слыша напоследок смех Гуро, но не слыша его слов. -…Зачем мне посылать к черту того, у кого черт за плечами.