Следователь из Петербурга

— Дома? — Дома. Но пущать не велено. — Уйди с дороги, дурак! Если кто и умел смотреть на вещи как немцы, реально, так это Яков Петрович. Прямолинейность его слыла в дворянских кругах одновременно оскорбительной и очаровательной. Барышни шептались меж собой, что он харизматичен до неприличия, слали ему записочки с дворовыми девками. Кто поинтеллигентней, те сами писали нестройные стишки о его черных, горящих глазах, кто попроще, те цитировали Александра Сергеевича, приписывая внизу «Ваша М». И губернаторские дочки рвали друг дружке волосы из-за него на памятном рождественском балу 1811 года. А уж как травились из-за него, как травились, столько мышьяка перевели. И вот, подумать только, в воскресное утро, по морозу лютому Гуро является Николаю Васильевичу в дом, а его там поворотить хотят. Барин, видите ли, никого принимать не соизволит. Хворые они. Три дни-с уже хворые. А Яков все эти три дня как угорелый бегал по столице, да преступника петергофского разыскивал. А тут… — Не велено, говорю же, — слуга бесцеремонный, из дверей толкается. — Барин почивает, зайдите позднее, авось проснется. — А коль почивает, так разбуди, — Яков Петрович осиливает слугу, в запорошенных снегом сапогах вступает в гостиную, а затем и на верхний этаж, игнорируя отчаянный шепот в спину «не велел, барин, не велел». Скоро Гуро отыскивает хозяйскую спальню, в ней натоплено и темно, окна еле угадываются чуть светлыми квадратами, занавешенные тяжелыми портьерами. На постели тяжелое пуховое одеяло накинуто, толстое такое, из-под него только волосы торчат черные спутанные. Когда давным давно он говорил Гоголю, что у него все впереди, он не так себе его будущее представлял. Следующим шагом он сбивает бутылки, стоящие у самой кровати, сам вздрагивает от звука. Одна из них полная, Яков поднимает ее, ставит подальше, пробует оставшиеся на пальцах капли. Кислятина. — Что здесь? — Гоголь являет лицо свое из-под одеяла, долго смотрит на Гуро, то ли не узнав, то ли ожидая от него чего-то. — Заспались вы, Николай Васильевич. На службе появиться не думали, нет? Что с вами происходит, не расскажете? Зарекался ведь уже дважды Яков Петрович к Николаю подступы искать. Было бы предложено, прошептал он себе, отъезжая в последний раз от этого самого дома. И на рауты светские хаживал, и на обедах губернаторских сиживал, вздохи дочек дворянских наслушался, а все равно из головы глаза цвета этого нежного не выходят. Он таких раньше не видел никогда, разве что у синеглазых трупов, когда их затягивало белесой пленкой. Чужды были Гуро романтические сравнения, ведь писал он больше протоколы, где только четкие формулировки имели место быть. Как же трогателен был Гоголь, глядевший на Якова снизу, заспанный и помятый в сорочке расшнурованной. — Никифор, — хрипло позвал Николай, отведший взгляд от гостя, чтобы протереть глаза. — Никифор, поди! — Звали, барин? — под дверью что ли слуга дожидался, так споро подоспел. — Вы простите, господин слушать меня не желал, к вам рвался. — Ничего, в порядке все. Ты проводи Якова Петровича, да чаю принеси потом мне. — Все сделаю. Пожалуйте за мной. Естественно, с места Гуро не сдвинулся. Выгоняют его, значит. Николай опять улегся на перину, укрылся одеялом с головой. Он пропустил то, как перед изумленным Никифором дверь сама собой закрылась, да на щеколду захлопнулась. Отнесся тот к этому, впрочем, философски. Чаю сделает, а там, может, и прояснится все. Яков Петрович церемониться более нужным не считал. Не желает Гоголь с ним беседовать, значится? А придется. Дернул Гуро одеяло за край, свалил его на пол тяжелым тюком. Николай Васильевич от неожиданности взвизгнул тонко, коленки подобрал, белой тканью прикрытые, да взглянул на гостя с негодованием. Только Якова это нисколько не взволновало, он ухватил Гоголя за тонкую лодыжку, подтянул к себе ближе, поднял повыше. Как же славно было смотреть на Николая, огорошенного совершенно, подвешенного почти за ногу, только лопатками в перину упирающегося. Еще с полминутки пусть повисит, постыдится, а потом Яков Петрович его отпустит и уйдет, как его и просили. Стоило, ох стоило Гуро заметить, как почернели гоголевские глаза раньше, чем отшвырнуло его вверх, на карниз, на котором портьеры висели. Все рухнуло с грохотом на пол, в комнате стало светлее, но холоднее намного. Яков успел заметить, как поползли по окну ледяные разводы, как огонь, угасающий с каждой секундой, зачадил в камине в последний раз и потух. Немало лет Яков Петрович прожил на земле и под ней, а так восхищен кем-то не был ни разу. Сколько хватало взгляда из окна, все теперь занимала нечисть, столпившаяся вокруг дома, и только потому она не затоптала еще Гуро, что Гоголь ее сдерживал. Не нападал, демонстрировал. Яков подошел к Николаю ближе, выдохнул белым паром долго, протянул было руку. Ледяная корка нарастала на ней там, где Яков Петрович касался белеющими пальцами затылка Николая, таяла от тепла кожи и снова покрывала ее. В черных глазах не читалось ничего. — Николай Васильевич! — тихо позвал Гуро, на миг прижавшись губами ко лбу Гоголя. Лед тут же укусил его, заставив отпрянуть. — Николай Васильевич, прекратите изводить меня. Нет больше сил моих. Лучше уж убейте, коли не желаете миловать, а без вас житья мне нет. Будьте моим, Николай Васильевич, будьте. Холод перестал резать по легким как секунду назад, лед отступает с кожи, Яков Петрович бездумно стал целовать нахмуренные брови Николая, скулы, веки его прикрытые, под которыми снова синь заместо черноты. Задыхаясь от дозволения молчаливого, Гуро замирает весь, еле слышно упрашивая: будьте. — Я так много думал о вас, — тихим голосом наконец начинает Гоголь. — Так долго думал о вас. Так долго вас ждал, что теперь, дождавшись, ничего не чувствую. Вы спасли меня от одиночества, а потом снова оставили в нем коротать долгие вечера на хуторе близ Диканьки. И вот — я больше в вас не нуждаюсь. Исчезните снова — и не замечу этого. Вы хотели объясниться со мной? Надеюсь, этого вам достаточно. — Достаточно вполне. Только сейчас Яков Петрович взглянул на Гоголя таким, каким он стал. Опустошенного, без целей, желаний и амбиций. По сути, остались одна оболочка да сила, уходящая впустую. Задерживаться более и злоупотреблять временем Николая Васильевича Гуро не стал. Покинув дом совершенно разочарованным, он приказал везти на службу, где и просидел до вечера, читая архивные дела и игнорируя болезненные ощущения в груди. Как же так все произошло? Видит бог, Яков предпочел бы, чтобы Гоголь его ненавидел, нежели так безразлично смотрел насквозь. Он обессиленно откинулся на стул и прикрыл лицо старым Диканьским делом. А ведь этот дурак все так же занятно пишет, как и раньше, только в прозе и в служебных целях. Гуро фыркнул. Потом еще раз с большим сомнением. Это ведь совершенно недопустимо, то, о чем он подумал. И подло. И лишит его всякого доверия Николая Васильевича. А значит, хуже уже не будет. Изъяв из дела несколько листов, Яков Петрович направился вон из архива, из Управления, прямиком на Почтамскую улицу к некоему Ивану Васильевичу Тряпичкину, который занимался публикацией рассказов и статей. Тот принял Гуро любезно, обещал помочь, принял вознаграждение за работу, покивал на все замечания. Никто не узнал, о чем они говорили, кроме того момента, когда Иван Васильевич выскочил следом на мороз, крича Якову вслед: — Про название не извольте беспокоиться. Но как же мне заголовок-то обозначить общий. Коли еще истории подобные принесете? Гуро пожал плечами, задумался, но почти сразу криво усмехнулся. — Вечера на хуторе близ Диканьки. Так все будет точно.