Следователь из Петербурга

В Московских известиях любили писать, что однажды поутру Александр Сергеевич Пушкин проснулся знаменитым. В то утро, когда рассказ «Вий» увидел свет, Николай Васильевич проснулся похмельным, разочарованным и очень смурным. Долее оставаться дома он не мог, служба никуда не делась, потому, побрившись, умывшись, обрызгавшись одеколоном, он натянул свои сапоги, поднял воротник пальто повыше и отправился по свежему, хрустящему снежку в Управление. Погода выдалась под стать его настроению, хмурой, с резким ветром, очень кусачим морозом. Извозчик был пьян, а его лошадь премерзко ржала и оставила кучу, пока Гоголь садился в экипаж. Да к тому же у щербатого разносчика газет не было уже Известий, а только свежая Литературная газета, которую Николай перестал покупать уже довольно давно. А тут купил, лениво было ехать без печати совсем. Без удивления выслушал он, что Петергофское дело было передано Гуро, потом столкнулся с самим Яковом Петровичем в коридоре, раскланявшись с ним и услышав «тороплюсь, тороплюсь!». Это и к лучшему, потому что краска бросилась Николаю в лицо, а от смущения вновь хотелось заикаться. Ах, лучше бы ему вчерашний день привиделся. Каждый раз сердце замирало, как вспоминался ему горячий шепот Якова Петровича, просьба его, столь желанная для Николая. Но в тот момент ему ничего не хотелось, апатия была так сильна, что в груди ничего не дрогнуло. А теперь очевидно, что от Якова не последует больше никаких обращений, все его прикосновения останутся лишь для вскрытия трупов, а нежные взгляды будут адресованы не ему. С тяжелыми мыслями Николай Васильевич провел этот день, собирая в дело протоколы, отчеты, показания о последнем случае. Часы пробили половину восьмого, когда он закончил. Архив был уже закрыт, да и в самом управлении почти никого не было, пора было отправляться домой. Там Никифор подаст ему ужин, а после он будет пить вино перед камином один на один со своими тяжелыми мыслями. Николай взял свое пальто, накинул на плечи, взмахнув подолом, и услышал, как зашелестело что-то позади. Неужто Яков Петро… Нет. От порыва воздуха Литературная газета, пролежавшая весь день забытой на углу стола, свалилась на пол и развалилась там на отдельные листы. С недовольным ворчанием Гоголь присел, чтобы их собрать. Выправил передовицу, поднял, постучал по столу, чтоб сложились ровно, перевернул, сложил на своей стороне стола аккуратно. И тут как взгляд резануло, слова «близ Диканьки» были отпечатаны жирно, «ВИЙ» черными заглавными буквами вызывал в памяти тот могильный холод, отделенный от него лишь одной белой полосой. Прочитав первые строки повести, Николай от негодования чуть не изодрал газету в клочья. Кто-то украл и опубликовал его историю, кто-то, кто имеет доступ к архиву, и этому человеку не поздоровится! Но собственное имя, коим была подписана эта повесть, обескуражило его окончательно. Он сам? Он бывал пьян до беспамятства, но точно не стал бы…ведь не стал бы? Беспомощно взирал на свое творение Гоголь, с ужасом только-только начав осознавать, что ему больше не спрятаться за псевдонимом и уж точно не скупить все экземпляры газеты. Обессиленно он опустился в кресло Якова Петровича, запрокинул голову и закрыл лицо руками. Какой позор. Все, все, у кого есть хоть какое-то имя в литературе, теперь знают, что некто Гоголь пописывает подобные безвкусные истории. И все же кто? Кто?! Николай ударил по столу ладонью, не рассчитав силу. Чернильница опрокинулась, он еле успел спасти все документы, схватив их, пока пятно расплывалось по столешнице. Вот же он бестолочь! Совершенно руки его как решето! Хорошо, что хоть успел схватить и свою работу, и Якова Петровича, а то было бы совсем стыдно перед ним. Мало ли какие важные протоколы… В кипе чужих бумаг мятым углом выглянул его отчет по Вию… Николай бросил все прямо в чернильную лужу, сжал покрепче цилиндр и перчатки и, развернувшись, вышел, пнув двери так, что они ударились о стены. Он найдет Гуро, и тому захочется обратно в горящий сарай! Он призовет всех утопленниц из Невы и посмотрит, как они рвут Якова на куски! Когда он приехал к дому Гуро, собираясь воплотить все угрозы свои в действия, его ждало разочарование. «Барин уехал в ресторацию на ужин и прибудет когда неизвестно». Выспросив у слуги адрес, Николай велел везти себя туда. Злость его немного поутихла, но он мог ее вызвать вновь, едва только вспоминал о последней странице Литературной газеты. Каков же Яков Петрович наглец! — Господ дозволяется пускать лишь во фраках, — Гоголь, не посещавший подобных дорогих заведений, никак не ждал, что высокий метрдотель остановит его и откажется впускать. Время близилось к девяти вечера, приятные звуки скрипки доносились из зала, а он не мог туда попасть! — Лучше уйдите с пути, — Николай сказал это спокойным голосом, но взглянув в черные его глаза, метрдотель захрипел и спрятался за своим небольшим столом. В зале Гоголь вначале потерялся от блеска люстр, натертых полов, дамских уборов и драгоценных камней. Гуро сидел в углу в обществе дам, господ в военном и богатых кутил. Разговор у них был оживленным, но стоило ему приметить Николая, как он замолчал, наблюдая за его приближением. Рано или поздно Гоголь бы узнал о его инициативе, которая, к слову, уже не казалась Якову хорошей. Теперь оставалось ждать своего приговора, ведь что-то подсказывало ему, коль Николай захочет, они его в самую преисподнюю катиться заставят. Гоголь был очень зол, потому клялся призвать на голову Якова Петровича всю нечисть Петербуржскую, но второй день подряд это провернуть сил бы не хватило. Потому более прозаично он собирался действовать, а именно — вызвать следователя на дуэль, где и решилась бы ситуация их невыносимая. Он испытывал то же, что и Гуро, а раз сам он справиться не в силах, то пусть все определит пуля. — Яков Петрович, — до сего дня Николай никого не вызывал на дуэль, и хотя правилам был обучен, но руки тряслись, пока он снимал перчатку, приблизившись к столу и не сводя глаз с Гуро. — Я вызываю вас на дуэль! Перчатку он кинул, как и полагалось, да только слабо, та не достигла Якова, а спланировала ему в блюдо с барашком. Собутыльники его засмеялись, а сам Гуро улыбнулся, еле-еле сдерживая веселье в глазах. — Когда и где будет угодно, Николай Васильевич? — двумя пальцами Гуро вытащил перчатку и отправил ее обратно владельцу легким взмахом кисти. — Господа, кто хочет быть моим секундантом? Александр Сергеевич, может, вы изволите? Николай так и замер, когда Пушкин, не замеченный им ранее, принял рюмку водки, закусил моченым яблоком и обернулся на него. Гоголю захотелось провалиться сквозь пол, зачем, зачем он сюда пришел, лучше бы схоронился, пока не забудется его несчастный Вий. — Извольте, Яков Петрович, уважу вашу просьбу. Так вот, господа, — Александр Сергеевич вернулся к прерванной беседе, — повесть эта необычайна. Не было досель такого, уж не знаю, кто этот Гоголь, но написано чрезвычайно многообещающе. Николая бросило в краску, он пробормотал извинения и поспешил скрыться, несмотря на страстное желание послушать, как еще отзовется о его работе сам великий русский поэт. Как же было стыдно! Он выскочил в фойе, мимо метрдотеля, шарахнувшего от него, как от чумы. Но на выходе ухватили его за пальто на спине, развернули, толкнули к дверям. От прекрасного (Гоголь никогда не называл его прекрасным даже про себя до сих пор) Гуро, такого мрачного в свете колеблющихся свечей сердце замерло. — Так где и когда угодно? — повторил Яков Петрович. Николай в ответ замотал головой. Ему так хотелось вновь прильнуть к Гуро, чтобы он целовал его в затылок, в уши, в лоб… в губы. Словно прочитав его мысли, Яков провел ладонью по его волосам, намотал прядь на палец, навис так, словно собирался поцеловать. И, видит бог, Николай сказал бы ему да. Он почти решился ответить запоздало на тот вопрос: будете? Буду! — На рассвете, в 6 утра на Черной речке, — Гуро отстранился. Если Николая Васильевича это сделает счастливым, то пусть. Он готов на что угодно. Даже месяц с неба достал бы.