Следователь из Петербурга

Всю ночь Николай Васильевич провел, сидя у камина не в силах ни заснуть, ни даже подремать хоть минутку. За окном ударила такая стужа, что в двух шагах от огня уже начинали стучать зубы. Никто, оставшись в такую ночь без крова, не переживет ее. Утром полицейские вывезут телегу и будут собирать в нее окоченевшие тела, с усилием кряхтя и жалуясь на службу. Горожане проводят телегу равнодушными взглядами, да и пойдут по своим заботам, видали это они уже не раз, и не раз еще увидят. А вот Николай уже, возможно, никогда. Из всех глупостей, сделанных им в порыве, эта оказалась самой роковой. Если подумать, он всегда сильнее стремился к саморазрушению, нежели к счастью. Страдания и переживания не сделали из него поэта, не про него это. Так почему бы тогда не достать пистолет, завещанный ему Хомой Брутом, да не отправиться в самом деле на Черную речку. Поставить жирную точку в истории Н. В. Гоголя, не спасшего никого, кто ему дорог, и отвергнувшего всех, кто ему мил. Петербург его не провожал, все еще спали. Николай шел в тишине, опустив взгляд под ноги, бормотал иногда под нос да пожимал плечами. Доказывал себе, что все правильно он делает, хотя ночное обреченное настроение, призывавшее покончить со всем, умереть и забыться, куда-то пропало. Захотелось спать, захотелось в тепло, захотелось горячую, только из печи булку, которые продают на Круглом рынке. Захотелось сесть и писать, попробовать то, что крутится у него в голове, облечь в слова. И про шинель, и про ревизора покойного, и про утопленниц. Он впервые так ярко увидел десятки идей, сюжетов, а персонажи — вот же они все. Зачем кого-то придумывать, если есть и Оксана, и Вакула, даже ведьма эта проклятая. И сам черт. Не раз Гоголь бывал на Черной речке по долгу службы, любили это место дуэлянты, что-то было в нем такого, притягательного. И только сейчас, выйдя на окраину города и подняв глаза, он, кажется, сообразил. Здесь снег лежал почти нетронутым, обычно грязная вода реки, куда сбрасывались отходы, замерзла и стала светла, чернели стволы деревьев, а посреди всего этого… Яков Петрович стоял к Николаю спиной на деревянном мосту, заложив руки за спину, без цилиндра, без перчаток, в своем старом красном пальто, на котором никогда не видна кровь. А у ног его из дерева сделанный футляр не большой, не маленький, аккурат под пару пистолетов. Николай смотрел на Гуро долго, рассвет менял цвета с голубого на розовый, а затем на оранжевый. Из оцепенения его вывели крики петухов в дворах окраинных домов, ноги его наконец отмерли, и он добрался до моста, скрипом снега под сапогами выдавая свое присутствие. — Доброго утра, Николай Васильевич, — Гуро повернулся к Гоголю. На нем был вчерашний фрак, изрядно помятый, пропахший табаком и винными парами. Воротничок совершенно поник, а нечищеные сапоги довели бы любого до натурального обморока. — Вижу, и вы без секунданта. Мы с Александром Сергеевичем, признаться, кутили до утра, и мне пришлось отправить его, мертвецки пьяного, домой. Желаете, может быть, перенести нашу встречу? Ответа не последовало. Николай смотрел Якову в глаза, а сам думал, думал, не находя решения. Он не хочет вновь собирать себя по частям, как после Диканьки, это он знал точно. Но если все же — только предположить — что он рискнет. Откроется, доверится, всего себя отдаст Якову Петровичу, позволив себе окончательно увязнуть в его вечно насмешливых чернющих, как ночи без месяца, глазах. Что тогда? Что будет? Как же хотелось взять Гуро за руку и спросить у него напрямую, больше не ломая себе голову. — Ради всего святого, Гоголь, — Яков разорвал зрительный контакт и отвернул от него лицо, предпочитая лицезреть совсем уже состоявшийся рассвет. — Прекращайте уже смотреть на меня этим проклятым взглядом! Словно я вам нужен, и эта нежность в нем сводит меня с ума. Я начинаю верить во взаимность, и тут же вы осаживаете меня очередным отказом. Хватит! Идемте! Коли вы пожелали стреляться, то будем стреляться. — Яков Петрович. — Николай в совершенном отчаянии всплеснул руками. И как осенило его. Прошибло, словно нагайкой по хребту. Глупости это все: обиды его, слова злые, ядовитые, взгляды колючие, лишь бы назло, назло! А ведь как он боялся, всякий раз отталкивая Гуро, что тот отступится. Пожмет плечами, нацепит очки на переносицу и будет таков. Уже потерял его Николай один раз, а ума так и не набрался. — Яков Петрович! — Гоголь позвал громче, вцепившись пальцами в рукав пальто Якова, который уже поднял футляр и почти развернулся, чтобы идти. На языке вертелось так упорно не признаваемое «взаимно, все взаимно, простите дурака». Но вырвалось лишь тихое — Не нужно стреляться. — Так что же вы… — Гуро прищурился, взглянул вниз, на вцепившуюся в него руку, и снова на Николая. -…принесли с собой этот чудный пистолет, что убивает любую нечисть? Пули особые, за версту их почуял. Поздно идти на попятный, Николай Васильевич. Придется им воспользоваться. Стряхнув с рукава чужую ладонь, Гуро спустился с моста и, чуть пройдя, остановился. Места было достаточно. Вытащив на свет один из парных дуэльных пистолетов, он бросил на снег сначала полупустой футляр, а сверху свалил свое пальто. На Гоголя он не смотрел, может проваливать, коль стреляться передумал. Яков одернул фрак, выправил манжеты, с неудовольствием оглядывая их и жалея, что не нашел времени переодеться. Позади грузно свалилось на снег пальто Николая. Он встал спиной к спине Гуро, готовый достать пистолет, выпрямился, как офицер на параде. Все это ведь полнейшая глупость, представление, никто из них стрелять не станет. Их дуэль уже вряд ли могла быть названа дуэлью: пистолеты были не парные, отсутствовали секунданты, некому было уговаривать их разрешить все мирным путем, считать расстояние, следить за очередностью. Дуэли и так не поощрялись, а тут два именитых следователя, ну совершеннейшее же безобразие. Николая, наконец-то увидевшего все это со стороны, разобрал такой смех, что он еле успел зажать рот рукой. — На десять шагов? — серьезный голос Гуро чуть приглушил веселость Гоголя, но продолжать эту трагедию на морозе в шесть утра он не собирался. Пусть и начал ее сам. Обернувшись, Николай оглядел Якова Петровича. Напряженные плечи, руки по швам, на затылке больше седины, чем он помнил. Часть, он уверен, по его вине. — Вы ведь не стали бы стрелять в меня? — одну за другой, Гоголь стащил с рук перчатки, и положил ладони на плечи Якову, явственно ощутив, как тот вздрогнул. Но не отодвинулся. — Вам, Николай Васильевич, кажется, доставляет радость подтверждение того, какую власть вы надо мной имеете. Нет, в вас стрелять я никогда не стал бы. У Николая запылали щеки. От счастья и, особенно, от стыда, что он мучил Гуро столько времени. Совершенно позабывшись, где находится, он стиснул, обнял руками Якова поперек груди, щекой прижался жесткому сукну фрака. Так близко он мог чувствовать, как Гуро запрокинул голову и долго-долго выдохнул, словно и не дышал до того. — Не ругайтесь на меня, Яков Петрович. Не специально я. Сколько не старался, из головы вас прогнать не получается. Не хочу думать о вас, а все равно думается, — Николай сжал руки сильнее, чувствуя, что Гуро пытается к нему повернуться, но тому все равно удается. Прячет свой взгляд, лишь бы в глаза эти черные не смотреть. — Мне с чувствами этими сладу нет. Без вас жизнь была хуже смерти и… И если еще не против меня принять — примите… Миг прошел, не более. Рука, жестко сжавшая его затылок, больше не давала Гоголю отвернуться. Как же Яков смотрел на него, будто убил бы, если б мог. Николай и охнуть не успел, сгребли его в охапку, голову запрокинули, в губы самые зашептали проклятия. Он в ответ улыбался, тянулся за поцелуем, а когда получил его, чуть не лишился чувств. — Довольно вам раздетым по морозу бегать, — Яков Петрович отстранился от Николая, который дрожал то ли от ласки, то ли от холода. Поднял с земли пальто, накинул на его плечи, погладил любовно по затылку. — Поедем завтракать, Николай Васильевич? — Поедем, — кивнул Гоголь, глядя на Гуро сияющими глазами. — Только вы наши пальто перепутали. Это не мое. — Ваше, ваше. Все теперь ваше.