Следователь из Петербурга

Всю дорогу от места дуэли до извозчичьей упряжки, которая словно их и поджидала на углу, Николай шел, крепко прижимая руку к груди. Внутри все бесновалось и грозило если не смертью, то лишением чувств точно. Он ощущал как никогда ярко все прикосновения: колючий воротник пальто, руку Якова Петровича, то и дело проходящуюся по спине, взгляд его неотпускающий. И как это он не спотыкается, коли под ноги не смотрит?! Извозчик, который с Гуро подрядился за двугривенный довезти их, подобострастно поклонился господам-с, пригласил садится-с, да так дыхнул на Гоголя, что он отшатнулся. Яков ткнул мужика в плечо, прикрикнул, и через миг он уже был на козлах с поводьями в руках. Открыв перед Николаем дверь, Яков пропустил его вперед и забрался в карету следом, сев рядом, ненужный уже футляр с пистолетами кинул на противоположное сидение. — Доедем сейчас до моего дома. Там и маринованные угри, и икра, и мясо — все, что душа ваша захочет, Николай Васильевич. Вы только слово скажите, все будет. Опять Гоголь ребро ладони к груди прижал, все так сдавило, что еле-еле смог ртом выдохнуть. Неужто такая это любовь, когда взаимная? Лиза говорила, что любит его, и он был рад, но то, что сейчас с ним творилось, даже назвать так нельзя было. Яков речь свою прервал, сжал своей рукой ладонь Николая и к губам своим прижал. — Ну нельзя же так, — засипеть только удалось Николаю, голос пропал куда-то. Яков зыркнул на него насмешливо и глаза прикрыл, раскрытыми губами по сгибам каждого пальца прошелся. — Зачем руку? Яков Петрович? Гуро в глаза Гоголю заглянул, языком цокнул да вздохнул так тяжко, что все собаки завыли на тридцать верст вокруг. Ручку белую, нервную от губ отнял, да обратно на сиденье положил аккуратно, пальчик к пальчику. Сердце Николай ему отдал, а остального, выходит, касаться не велел. Вон как застыдился весь, волосами закрылся, да что ж Якову совершить надо, чтоб он так не реагировал?! — Послушайте, Николай Васильевич, а быть может? — выглянул Гоголь из-за волос своих, но Яков на него не смотрел, подперев ладонью подбородок, он разглядывал торговые ряды за оконцем. — А может быть, сменить мне тело? Хлопотно это, но коль вам так будет легче, то могу барышней стать. По вкусу своему выберете, а я тельце-то и займу. Только Николай себе это представил, так скривился, замотал головой да, к сожалению Гуро, на него не взглянул. Придется говорить. Да и вообще, он понял, что с Яковом ему придется ко многому привыкнуть и научиться для начала говорить, что думает. — Яков Петрович, — Николай к плечу Гуро щекой прижался, глаза свои голубые на него поднял. — Не хочу барышень, с вами быть хочу. Не судите меня строго, я же… несведущ в делах этих лю-любовных. Не выдержал-таки Гоголь, щеки прямо заполыхали, да еще Яков повернул голову и на него уставился не мигая. Пробормотал еле слышно: «Удивительно», и продолжил Николая взглядом прошивать. Видать, сказал тот все же что-то не то или не понял его Яков Петрович или… — Что удивительного? — не выдержал Николай, голову поднял, сел ровно, стушевался совсем. Они с Гуро вместе, если можно называть это «вместе» всего пол часа наверно, а уже все совершенно испорчено. Не может он быть счастлив, ну не дано ему. — То, что вы, Николай… — Яков не добавляет отчества, казалось бы давно уже пора бы, да только у Гоголя снова внутри все крутит. Это его с ума сведет скоро. — Вроде силой нечеловеческой наделены, можете вселять ужас и решать судьбы, но почему-то выглядите при этом совершенно… совершенно… Не было еще на памяти Николая, чтобы Гуро запнулся или слов не нашел, а тут глядит на него да сказать ничего не может. Только не желает от него Гоголь отставать, ждет ответа, ближе к Якову клонится, рукой ему о колено опирается, чтоб в глаза заглянуть. Тщетно Яков брыкнул ногой раз-другой, не сдержавшись, улыбнулся, и к черту его не пошлешь же! — Вы совершенно невозможный. Сидите смирно. Яков Петрович сам это сказал и сам же сгреб Николая в объятия так, что тот оказался почти лежащим на нем. Глядя на его макушку, Гуро вспомнил, сколько раз он находил черные волосы на своей одежде, на полу, на столе, они мистическим образом преследовали его, и могли попасться даже в свежевскрытом теле. Сила его буянила так. То, что молодой человек в себе прятал, на поверхность вытаскивала. Но не было мечте их о завтраке сбыться суждено. Перед домом Гуро ожидала карета черная, Яков ее увидел, едва заворачивать стали. Аж зубами заскрежетал от досады, и что же за дело срочное в управлении нашлось, что требует его внимания в такой важный час. Их экипаж остановился, и Николай мигом выпутался из его рук и сел, приглаживая свои волосы. Наружу он также выбрался первым, Яков проводил его тоскливым взглядом. Вне всяких сомнений, работу он свою любил да и понимал прекрасно, что никто у него Гоголя не отбирает, но успокоиться это ему не помогало. Стоит Гуро из кареты появиться, так подлетел к нему адъютантик молодой, румяный и, сбиваясь с «господин Гуро» на «Яков Петрович», пакет протянул, сургучом запечатанный. С каким бы удовольствием Яков шуганул его прочь да и плюнул бы на пакет этот, а после Николая в дом проводил, только… — Езжайте. Право. Я буду вас ждать у себя, все равно спать хочу страшно. Езжайте, не злитесь только, — шепчет Гоголь, косясь по сторонам. — Врете же. — Гуро смотрит на него своим взглядом «следовательским», после которого головы лететь начинают. Николай, впрочем, не шугается, пообвыкся, кажись, подерзее стал. — Может, и вру. Только если я злюсь, все застывает льдом, а если вы — полыхает огнем. Не жгите Петербург, прошу вас. Ничего не остается Якову Петровичу, как смириться. Дать еще монету извозчику, крикнуть своим крепостным, чтоб одежду на смену ему принесли, хоть в Управлении переоденется. Николай в экипаж вернулся, близкий такой, желанный, а кожа такая белая, без единого темного следа. Надо было оставить на нем, Гуро зубами скрежещет — НАДО! — пусть бы и выворачивался! Гоголь в наказание ему послан, в наказание! Из кареты смех раздался еле слышный, словно мысли его Николай, будь он неладен, прочитал. Ах он!.. Извозчик отъехал как раз вовремя, чтобы Гуро не кинулся в экипаж разбираться. Поспешив в свою карету, он с таким хрустом сломал печать на пакете, словно хребет адъютанту ломал. Тот икнул в ужасе. **** Давненько уже Николай не был так поздно в Управлении, не приходилось как-то. Он день весь провел дома, отоспался прекрасно и пребывал в чудном расположении духа, довольным видом своим удивляя слугу, не видавшего Гоголя таким ни разу еще. Часы прозвонили семь, потом восемь, потом девять часов, за окном, к которому молодой человек частенько подходил, совершенно стемнело. Под фонарями мелькали редкие экипажи да прыгали пешие фигуры, перескакивая через лужи. В Петербурге после самой морозной ночи вдруг началась самая настоящая оттепель. К десяти вечера стало понятно, что Гуро не приедет, что дело его, по-видимому, чрезвычайно срочное и сложное. Но и Николай не мог уже сидеть дома, прислушиваясь к шуму экипажей, застывая от каждого звука, пока капающие с пера чернила не приводили его в чувство. Измазав с десяток листов, он наконец отодвинулся от стола и велел подать пальто и шляпу. На службу он приехал наугад, Яков Петрович мог быть где угодно в столице, от императорской резиденции до последнего притона, среди павших на дно. Но он, и правда, был здесь: поднявшись к себе в кабинет, Гоголь увидел пальто, шляпу, перчатки, трость, сброшенные на стол впопыхах. Гуро никогда так небрежно с вещами не обращался, спешил видимо, может быть, к Николаю? Спускался по ступеням вниз Николай в темноте, на память находя путь, шаря руками по все еще холодным стенам. Больше негде было быть Якову Петровичу, как не в морге, можно было подождать его наверху, но это было равносильно ожиданию дома. Невыносимо долго. В «смотровой» скакал по стенам свет свечи, делая обычный для морга антураж пугающим, если бы Гоголь обратил сейчас на него внимание. Но он смотрел только на Якова, сидевшего к нему боком на кривом табурете за столом, который и столом-то не назовешь в полной мере. Ни одного тела не лежало на столах, но инструменты были испачканы кровью и еще чем похуже. Видать, Гуро недавно закончил препарировать и сейчас с такой скоростью писал свой отчет, что только и успевал макать перо в чернила. Сверху, далеко, раздался бой часов, возвещавших о приближении полуночи, Яков Петрович поднял глаза наверх, посчитал удары, чертыхнулся и размял руку. Не успевал он к Николаю, ох как не успевал. Гоголь ни в коем случае не думал, что остался незамеченным, хоть Яков и не обращал на него внимания, пока тот подходил тихо. Встав позади, он увидел, как Гуро ставит дату и подпись под отчетом, кладет перо, былая скорость исчезла из его движений. Он потянулся, размял шею, хрустнул ею негромко, да откинулся прямо на Николая так уверенно, что не будь его там, то точно свалился бы на пол. — Вы извините меня, — начал Яков негромко, запрокинув голову и на Гоголя взглянув с такой нежностью, что тот зарделся. — Я бы закончил раньше, но хах! — усмехнулся, — такая оттепель наступила, что лед на Неве пошел и трупы повсплывали. Пришлось их собирать да принимать. — Я не в обиде на вас, не извиняйтесь. Николай, не сопротивляясь, позволил Гуро перчатки с себя стянуть, на отчет бросить не глядя и пальцы холодные к губам прижать. Задрожал он, сердце так заколотилось неистово. Все, помнит, гадал он — зачем один он при рождении выжил, зачем сила ему эта темная дана, зачем видения проклятые, поиски вечные, испытания… Может, чтобы, пройдя все это, попасть наконец сюда, не под балдахин кружевной девицы юной, а в морг темной ночью, губы свои кусать от взгляда темного, в который стоит попасться — пропадешь. Гуро руками своими запястья Николая перехватил, вниз потянул, заставил наклониться. В шею уткнулся, в воротник и в кожу бледную, пульс частый ощутил, как сглотнул тот судорожно… — Николай, — Гоголь поднял тяжелую голову, к Якову чуть наклонился, ожидая — что тот скажет. — Проснись, а то сгоришь.