Созвездие небесной курицы

Воодушевлению Хосока не было предела. Это была его любимая часть, и официально он был ответственным именно за сопровождение туристов во время посещения пещер и скал, хоть у него отлично получалось и всё остальное. Он много жестикулировал, выкрикивал что-то непонятное, смеялся, рассказывал разные истории, сам на них реагировал ярче всех, что сейчас даже Тэхен на его фоне выглядел пай-мальчиком. Некоторые туристы казались обеспокоенными и смотрели на Хосока с недоверием, мол, и этот клоун должен отвечать за их безопасность? Но стоило им вплотную подойти к пещере, которая носила название Пирён, как Хосок преобразился. Это превращение из шебутного Хосока в серьезного стоило ему мгновения — того самого, когда он сделал последний шаг ко входу в тревожную черноту и развернулся лицом к остановившимся чуть ранее людям. Метаморфоза поражала. Он провел последний инструктаж, перечисляя все требования техники безопасности, и эти стандартные пункты и возможные плачевные последствия их нарушения из уст сосредоточенного Хосока совсем не выглядели обычной попыткой навести страх. Дети притихли, внимая каждому слову, и было не понятно, что пугало их сейчас больше — опасности, начинавшиеся там в темноте, или сам Хосок, сюрреалистично выделяющийся на ее фоне. Затем возникла небольшая заминка, пока все надевали каски и теплую одежду, которую несли с собой, и закрепляли налобные фонарики. Намджун предложил сделать общее фото, и все послушно сгрудились у входа в пещеру. Джин старательно улыбался на камеру, хоть сейчас фотографироваться совсем не хотелось — в такие моменты он почему-то всегда вспоминал новостные репортажи типа «…это последняя фотография, которую они сделали, прежде чем…» Наконец, они зашли вовнутрь — в первый холл пещеры, с которого всё начиналось: и холод, и темнота, и замкнутость пространства. Обычно уже здесь находились люди с внезапно обнаруживающейся клаустрофобией, которые тут же выходили обратно, но в этот раз все молчали, лишь завороженно оглядываясь по сторонам. Пока Чонгук при поддержке Намджуна спускался ниже для закрепления веревки (сразу после холла начинался небольшой участок, который было трудно пройти без подстраховки), Хосок начал вводный исторический экскурс. Хоть Джин и слышал эту историю уже несколько раз, но она всё равно оставалась для него интересной. — Ходят легенды, что Пирён змеится аж до вершины Тэчона, и преследуемые бандитской властью крестьяне местных деревень таким образом скрывались от преследований, уходя в горы. Сейчас, правда, проход к горе потерян, возможно, завален, а возможно, специально был скрыт людьми, которые им пользовались. Пещера испещрена всевозможными лазами и ответвлениями, некоторые из которых ведут в тупики, а некоторые сужаются настолько, что дальше пролезть уже невозможно. Сейчас мы пройдем по проторенному маршруту, который осваиваем каждый год, так что бояться не стоит, просто будьте осторожны, — Хосок говорил уверенно, и, если честно, ему хотелось верить. Джин бы к его речи еще добавил фразу «И старайтесь не думать о том, что над вами сейчас простираются километры камня и почвы, которые могут безжалостно придавить вас своим весом в любой момент», но, правда, по своему опыту знал, что после этой фразы думать начинаешь только об этом. Чонгук объявил откуда-то снизу о своей готовности, и начался медленный спуск. Они все выстроились в линию — так, друг за другом, им и предстояло преодолевать почти весь путь, поэтому распределение позиций было крайне важно. Хосок всегда шел первым, а замыкающим, как правило, был Юнги. Джин не понимал, что Юнги могло нравиться в том, чтобы идти самым последним: один раз он сам находился на этой позиции, и почти весь путь провел оборачиваясь в сгущающуюся темноту позади, которую, казалось, не брал даже свет его фонарика. Ему все чудилось, что кто-то неотступно следует за ним, дыша в затылок и щекоча пятки, а стоило ему оглянуться и лихорадочно осматривать стены пещеры в свете трясущегося пятна света, как этот «кто-то» ловко прятался за выступающие скалы. Тогда, накрутив себя по полной программе, он уже был морально готов бежать вперед, растолкав мешающих людей, туда, где был свет и, что важнее, туда, где был Намджун, но к тому моменту они уже дошли до конечной точки своего маршрута. После того раза, он зарекся быть замыкающим, и всегда старался быть поближе, если не к Намджуну, то хотя бы к кому-нибудь из ребят. В этот раз его соседями по маршруту оказались Сону с отцом и Ёуль с Хеюн, Намджун вместе с Джеймсом и Гаын остался позади на несколько человек, а где-то впереди маячила макушка Тэхена. Джин уверенно улыбнулся на просьбу девушек подстраховывать их в случае чего и смирился с текущим положением вещей. Когда все спустились вниз, их длинная процессия неторопливо двинулась вперед. Было тихо, почти никто не разговаривал, а в гулкой тишине раздавались лишь выдохи, звуки перекатывающихся под ногами камней и порой глухие удары касок о стены. Идти во весь рост им пришлось недолго, своды пещеры стремительно нависали, заставляя сначала пригибаться, а потом и вовсе опуститься на колени. Здесь, как нигде более, Джин, неведомо по какой такой причине, но совершенно добровольно ползая на четвереньках в недрах земли, умудрялся крепче всего задуматься о смысле жизни. Он думал, что застрянь он здесь навсегда, что, собственно, изменится там, наверху? Его взор мысленно перемещался выше, где какой-нибудь горный козел лениво жевал траву и плевать хотел на какого-то там Ким Сокджина, нелепо торчащего среди скал. Он думал о родителях: они точно будут горевать, может быть даже его брат пустит скупую слезу или скажет: «Я же говорил, что жрать так много вредно для здоровья». Вспомнил он и о своих школьных и студенческих друзьях — вряд ли они будут долго печалиться, он не был ни с кем особо близок, а девочки с курса, наверняка, будут плакать, он был самым красивым в их группе. «Чимин, наверно, тоже будет плакать, — неожиданно подумал он. — По-настоящему». Он отчетливо видел его там, среди толпы, одетой в черное, обнимающим свои плечи и ждущим чужой ласки (прямо как сегодня, когда Джин сбежал от него), чтобы разделить общее горе, но никто к нему не подойдет. Хосок будет винить в случившемся себя, Чонгук закроется, равно как и Юнги. Тэхен, Джин был уверен, не придет: он будет где-то насильно улыбаться весь день и думать, что если он этого не видит, то этого и не происходит. А Намджун… А Намджун скажет: — Все-таки природа удивительная штука. Они доползли до второго холла. Джин растерянно оглядывался, пытаясь выбросить какие-то странные мысли, которые захватили его разум, а остальные тем временем задирали головы, пытаясь разглядеть угрожающе свисающие сверху сталактиты. — Они выглядят как чьи-то непролитые слезы… — сказала рядом Ёуль, а для Джина они выглядели как копья, которые могут проткнуть их всех в любой момент. Он видел не один фильм с таким развитием событий. После того, как любопытство людей было удовлетворено, а шеи затекли, Хосок повел их дальше. И они снова послушно опустились на карачки. Через некоторое время шеренга ползущих людей замедлилась, потому что впереди их ждал достаточно узкий лаз, который можно было преодолеть только в одиночку. Около пяти минут прошло для Джина в бездумном разглядывании филейной части отца Сону — всё, что было доступно для его взора — прежде чем до него дошла очередь. Он быстро скользнул вниз, вспоминая, какой ужас вселил в него этот участок маршрута в первый раз, и задержался, чтобы подать руку вылезшей следом Ёуль. Хеюн замешкалась. — Я не могу, — раздался ее глухой голос по ту сторону прохода. — Давай, тут не узко, — приободрила ее Ёуль. — Нет… я-я не могу… — Смотри, сколько людей уже тут прошло, а ты тем более проскользнешь, ты же миниатюрная, — Джин решил подключить комплименты. — Нет, я не такая худая, я застряну… Джин с удивлением оглянулся на Ёуль и случайно ослепил ее фонариком. — О чем ты, Хеюн, помнишь, мы это обсуждали, ты самая стройная в группе, к тому же, вспомни, ты стоишь последней на линейке, — снова воззвала к подруге та. Хеюн прерывисто выдохнула. — Рост — это совсем… — Хеюн, — с той стороны к уговорам подключился голос Намджуна, — нуна, не бойся, здесь совсем не узко. К тому же… Ты знаешь ширину своих плеч? Смотри, это одна из самых широких частей в твоем теле. — Что, плеч?.. О-около сорока сантиметров… Намджун тихо рассмеялся: — А у Сокджина, который только что спустился без каких-либо проблем — шестьдесят. Представь себе, почти две тебя! — Да, я даже стен не касался, — поддакнул Джин, удивляясь, откуда Намджун обладал информацией о ширине его плеч. — Попробуй спуститься, — мягко продолжил Намджун. — Если почувствуешь дискомфорт, я тут же тебя вытащу обратно, хорошо? Какое-то время раздавались тяжелые вздохи, видимо Хеюн решалась, а потом зашуршали камни, и из лаза показалась ее нога. Джин с Ёуль тут же подхватили девушку, помогая спуститься. — Всё нормально? — поинтересовался Намджун с той стороны. — Д-да… — Хеюн в порыве обняла обоих своих помощников, а Джин не мог не почувствовать даже через толстую одежду, насколько худой эта девушка на самом деле была, и насколько большой была ее проблема. — Простите меня… — Ничего страшного, ты бы видела, как я долго решался пройти тут в первый раз, — с напускным задором сказал Джин. — Как тебя уговорили? — спросила Ёуль. — Мой брат сказал, что тогда мне придется подождать с той стороны прохода в одиночестве, пока они все не вернутся, — девушки на это никак не отреагировали, и они продолжили путь. «Наверно, стоило пошутить, а не говорить правду…» Через несколько минут он придумал отличную шутку, которую стоило тогда сказать, и в этот момент они вышли к конечному пункту своего подземного путешествия — еще один небольшой холл, в котором можно было встать в полный рост. Здесь так же нависали сталактиты, с которых капала вода, которая, замерзая, уже на полу образовывала сталагмиты ледяные. Эти верхние и нижние зубья напоминали морду какого-нибудь чудовища, разинувшего на мелких людишек свою страшную пасть. — Раньше люди использовали эти пещеры в качестве холодильников, — шепотом поведал Хосок. — Представьте, проголодался ночью, а до еды пилить целый час. И не факт, что дойдешь. — А почему шепотом? — спросил кто-то из людей, но на всякий случай тоже не в полный голос. Хосок молча направил свет своего фонаря в угол пещеры, где на стене примостилось несколько летучих мышек. Дети радостно запищали от умиления, а взрослые на них зашикали. Когда все вдоволь побродили по холлу, иногда делая безуспешные попытки сфотографировать хоть что-нибудь, Хосок снова собрал всех вместе и объявил, что пора возвращаться. — Но перед этим предлагаю вот что, — он потянулся к голове и выключил налобный фонарик. — Давайте на несколько секунд прислушаемся к тишине природы. Давайте на несколько секунд остановимся и задумаемся. Один за другим все последовали его примеру, и, как только исчез последний луч света, они погрузились в абсолютную темноту. Страха в такие моменты не было, Джин слышал дыхание рядом стоящих людей, чувствовал их присутствие. Хоть Хосок и просил их задуматься, обычно Джин здесь ни о чем не думал, он лишь ждал, когда загорится первый свет, принося жизнь и успокоение, а люди возбужденно зашевелятся, впечатленные таким необычным и, кажется, особенным моментом своей жизни. Кто-то в темноте нашел его руку. Джин сначала вздрогнул от неожиданности, а потом сжал чужую чуть подрагивающую ладонь, даже не пускаясь в ненужные размышления о том, кому она могла принадлежать. Он не помнил, кто стоял рядом, когда они выключали фонарики, это могла быть Ёуль, или Хеюн, или Сону (ему было трудно определить наощупь размер держащей его руки), или даже его отец (хотя вот это было бы крайне странно), или любой другой человек в этой пещере, это не имело значения, ведь единственное, что он знал наверняка, так это то, что это был не тот, кого Джину хотелось бы увидеть держащим свою руку. Просто потому, что он действительно этого хотел. С той стороны холла кто-то не выдержал, и свод пещеры озарил тусклый свет, давая своеобразную отмашку, и люди вокруг начали поспешно включать свои фонари обратно. Чужая рука выскользнула из его ладони в самом начале, и искать ее хозяина было бессмысленно, да и без надобности. Джин встал в очередь, которая постепенно скапливалась для того, чтобы отправиться в обратный путь, и к нему тут же присоединились Ёуль с Хеюн. Обратная дорога всегда занимала меньше времени. Может потому что места казались уже знакомыми, а может потому что все торопились назад, к свету и теплу. Не задерживаясь больше ни в одном из холлов, через полчаса они уже были снова снаружи, где их встречали солнечный свет, летняя жара и свежий воздух. Люди садились прямо на землю у входа в пещеры, пытались отдышаться и устало стягивали с себя грязную одежду, но общий позитивный настрой был заметен. После посещения пещер воля к жизни резко возрастала. Все переговаривались, непривычно громко смеялись, пытались реанимировать свои замёрзшие фотоаппараты, и делали вывод, что это было крайне интересно, но повторения такого не хотелось. Конечно, к такому выводу приходили не все, и специально для таких экстремалов, которых их маленькое путешествие распалило только еще больше, Хосок сделал традиционное объявление о том, что на завтра собирается взрослая группа для посещения других, более сложных маршрутов, и у некоторых из мужчин загорелись глаза. К тому моменту как вылез Юнги, некоторые уже засобирались обратно в лагерь. Намджун пересчитал всех и разрешил возвращаться, сам возглавив первые уходящие группы. Юнги выглядел довольным, даже почти улыбался. Вообще, складывалось впечатление, что в пещеры он ходил исключительно ради того, чтобы посмотреть на чужой страх, на притихших людей, усмиряющих свой пыл и гонор под давлением природы. Джин поделился своими мыслями с внезапно очутившимся рядом Чонгуком. — Аид, — Чонгук хмыкнул. — Я всегда думал, что он Аид. Они неожиданно снова вернулись к теме греческих богов, и Джин поспешил спросить, вспоминая свои недавние мысли: — А себя-то ты кем считаешь? Я имею ввиду, ты, похоже, всех нас с кем-то сравнил, а с кем сравнил самого себя? — Не знаю… — Чонгук отвел взгляд, задумчиво накручивая на палец ремешок рюкзака. — Трудно увидеть себя со стороны, но мне нравится Гефест. Я бы хотел быть похожим на него… Джин открыл было рот, чтобы спросить, кто такой этот Гефест, но подошли Ёуль с Хеюн и предложили возвращаться вместе. Чонгук вежливо отказался, мотивировав тем, что хочет дождаться Юнги, но, похоже, всё еще относился к Ёуль с опаской. Они втроем пошли вперед, и девушки начали делиться впечатлениями о подземном приключении. Хотя, точнее будет сказать, Ёуль делилась ими, порой вставляя «…да ведь, Хеюн?», и после следовавшего за этим «Да» продолжала свой эмоциональный монолог. Она подкупала своей энергетикой и оптимизмом и чем-то напоминала самого Джина, Хеюн же на первый взгляд казалась слишком тихой, но на самом деле, он был уверен, в ней скрывалась такая глубина, какой их с Ёуль души никогда не достигнут. Но ее неуверенность в себе всё губила. Они нагнали основную группу уже на подходе к лагерю, и Джин вдруг вспомнил о своих обязанностях. Ужин должен был быть уже через час, а значит стирку и приведение себя в порядок, которые он уже распланировал в своем воображении, придется отложить. Слегка раздраженный, он заглянул на кухню, и застыл в удивлении. На огне бодро закипал котелок, а за столом чета Ким и другие люди, неспешно переговариваясь, нарезали салаты. — Я… мы подумали, что вы будете голодными, когда вернетесь, — Чимин заметил Джина сразу и, разогнувшись над супом, который помешивал, глянул с какой-то опаской, а его слова прозвучали как попытка оправдаться. — Смотрю, ты все-таки придумал, чем всех занять? — весело спросил он и подмигнул Ыну, которая стояла рядом с Чимином и с серьезной моськой держала чашку с солью. — Да… — Чимин тут же расцвел, получив одобрение на свои действия. — Ыну у нас сегодня шеф-повар, мы ей помогаем, — он нежно улыбнулся девчушке. — Шеф-повар, как и полагается, добавил что-то от себя, и здесь у нас специальный ингредиент в виде полевых цветов, всё съедобно, — поспешил добавить он, увидев вытянувшееся лицо Джина. — Как прошел спуск? Ответить ему не дали. На кухню постепенно стекались все остальные, ведомые раздававшимися вкусными запахами травы, и перехватили инициативу рассказывать про приключение на себя. Джин был не против. Слегка кивнув Чимину, он направился в свою палатку, оставить вещи и прихватить тарелку. Рядом со входом уже валялась грязная одежда Намджуна, а сам он был на другом конце лагеря и общался с Джеймсом. Они вообще много разговаривали. После того, как американец понял, что Намджун, собственно, был почти единственным в этом месте, с кем он мог нормально поговорить (даже у его жены уровень владения языком сильно хромал), то он буквально вцепился в парня, обращаясь по каждому вопросу. Джин его не винил… Хотя нет, винил. Он не имел ничего против Джеймса, но за эти два дня, что они успели здесь прожить, он, казалось, находился рядом с Намджуном больше, чем Джин за всё это лето: на всех приемах пищи, в пещерах, во время купания они обязательно находили время поболтать друг с другом. Джин пытался не концентрировать на этом свое внимание, но раздражение росло, а сейчас, уставший и голодный, он вдруг не мог думать ни о чем другом. Он со злостью смотрел на чашку Намджуна, которую тот оставил на своем спальнике после обеда, и ему хотелось запустить ею в него, чтобы он заметил его хоть так. Раздраженно цокнув, он закрыл палатку, оставляя чужую посуду внутри и злорадно думая о том, что если они продолжат болтать, то останутся без ужина, так как судя по содержимому котелка Ыну, супа было не так много, и направился к кухне. Через десять метров он плюнул от досады и вернулся. — Руки, — скомандовал он, когда подошел к Намджуну и Джеймсу с двумя полными тарелками в руках — своей и намджуновской. Мужчине он лишь сказал: — Your… wife. Go eat. Намджун быстро подставил руки под горячую посуду, а Джеймс, растерянно оглянувшись, поспешил откланяться. — Ай, горячо! Как ты донес? — парень тут же сел на корточки и поставил посуду на землю. — Когда часто имеешь дело с горячим, руки грубеют, — огрызнулся Джин, но в целом был доволен. — Не ври, мягкие у тебя руки, — Намджун поднял на него взгляд, и перед Джином яркой вспышкой промелькнуло воспоминание чужой ладони в его руке там в пещере. «Неужели?..» — Ты меня мазал кремом, помнишь? — пояснил тот, заметив странное выражение лица. — Мм, — он промычал что-то и сделал вид, что сосредоточился на еде, принимаясь есть прямо так, стоя. — Пойдем к остальным? — предложил Намджун, всё так же сидя и помешивая в тарелке. — Нет. Снова этот внимательный взгляд снизу-вверх. Было что-то некомфортное в том, что они сейчас находились на разных уровнях, но усаживаться тоже Джину не хотелось. — Я имел в виду… — он лихорадочно пытался придумать причину своей реакции. — …У меня был вопрос. Намджун молча продолжал взирать на него, ожидая продолжения, но Джин всегда соображал туго, когда нужно было убедительно соврать. — …Кто такой Гефест? — Что? — Бог, скорее всего. Европейский, по имени Гефест. Ты знаешь что-нибудь про него? Намджун неожиданно рассмеялся. — Ты не перестаешь удивлять. Он хихикал там снизу, смущая Джина еще больше, который не знал, принимать эти слова за комплимент, или это было сказано не совсем в хорошем смысле. — Что? — в возмущении он легонько пнул чужое бедро. — Если не знаешь ничего про древних греков, так и скажи. — Знаю, знаю, просто это было неожиданно, — он, прихватив тарелку, резко встал, заставляя Джина отпрянуть. — Я развлекал себя как-то чужой мифологией, интересно, хоть и запутанно… Но Гефеста помню, он был богом кузнечного дела, хромой и неказистый. Это было странно. Он на автомате оглянулся на кухню, где видел Чонгука, когда подходил к котлу наполнить тарелки. — А зачем тебе? — Чонгук сказал, что хочет быть как он. — Хм, интересно. Я бы сказал, это… достойно уважения. — Хотеть быть хромым и неказистым? — скептически спросил Джин. — Хотеть быть мастером своего дела, — Намджун посмотрел прямо в глаза. — Трудолюбивым и усердным. Чонгука никогда нельзя было упрекнуть в лени, но «работать» и «работать, чтобы в ней совершенствоваться» — это разные вещи. — Я бы сказал, что тут, наверно, просто сказывается его желание быть лучше всех. «Я всех переработаю!» — Джин махнул кулаком в воздухе, решительно стукнув по невидимому столу. — Возможно, — парень хмыкнул. — Он просто так сказал, без причины? — Мы обсуждали, кто из нас похож на какого бога. Он, похоже, серьезно увлекся этой темой. — Ого, — Намджун оживленно подался вперед, забыв про остывающую в его руках еду. — И кто ты? — Чонгук сказал, что Гера, — с неохотой вымолвил Джин, по какой-то непонятной даже для него самого причине ему не хотелось об этом говорить. — Я не особо понял, почему. — Интересно, как он к этому пришел, — тот побегал взглядом по окрестностям, а потом опять вернулся к разговору: — А я кто? Надеюсь, не Зевс? — Не знаю, до тебя мы не дошли, — Джин окончательно потерял интерес к этой теме, а настроение почему-то упало. Он опустошил тарелку и, чувствуя подкатившую снова усталость, развернулся обратно к их палатке. — Было предложение сходить снова на реку, — сказал ему в спину Намджун. — Постирать вещи и помыться после пещеры, пока солнце не село. Ты пойдешь? — Нет… Хочу немного отдохнуть. — Ладно… — Намджун был как будто разочарован. — Смотри, не усни там, а то ночью спать не будешь. Джин махнул рукой, будучи уже не в силах разговаривать. «Тебе-то какая разница буду я спать или нет?» Он всегда становился слишком чувствительным и раздражительным, когда уставал. Поспать ему, конечно, не удалось. Лагерь хоть по большей части и пустовал, но время было раннее, поэтому никто не утруждал себя понижением голоса. Хотя, скорее, не все до этого догадывались: звукоизоляцию палаток многие переоценивали — на самом деле, такого понятия не существовало вообще. Можно было бы представить, что они все сидят на голом поле, и каждый ведет беседы о своем, и в уровне шумов ровным счетом ничего бы не изменилось. Так, Джин несколько минут слушал перебранку какой-то пары в соседней палатке: мужчине понравилась их сегодняшняя вылазка в пещеры, и он загорелся записаться на завтрашнюю тоже, да вот только его жена, напуганная этим приключением, была категорически против. «Сначала найди мне нового мужа!» — говорила она с вызовом, а мужчина злился, в сердцах обещая ей, что найдет, если это всё, что ее волнует. Не в силах больше выслушивать это, Джин тяжело поднялся и вышел наружу. Стало чуть темнее, но в лагере было всё так же оживленно. Народ постепенно возвращался с реки и стягивался куда-то в лес, откуда раздавались детские визги и крики, и Джин сразу понял, в чем дело: Чимин организовал веревочную полосу препятствий. Когда он подошел, веселье было в самом разгаре. Традиционно проводился чемпионат по самому быстрому прохождению полосы, и дети бились из последних сил, то ли из спортивного азарта, то ли из упрямства. Джин смотрел на бегающих вокруг ребятишек, кричащих что-то, подбадривающих друг друга, спорящих из-за каждой лишней секунды, и удивлялся их прыти — они точно были вместе там, в пещерах? Он чувствовал себя старым, лет на шестьдесят, ведь всё, на что ему хватило сил и желания — это облокотиться на ближайшее дерево и смотреть за действом из тени. Чимин весьма очевидно не справлялся. Он никогда не работал с таким большим количеством детей сразу, да и пропуски последних выездов давали о себе знать, но послаблений он себе не давал: внимательно присматривал за участником, проходящим дистанцию, неотступно следуя за ним по земле с протянутыми руками — чтобы поймать в случае падения. Терпеливо показывал на своем примере оптимальные способы прохождения, внимал всем претензиям разгоряченных детей, пытался разрулить их споры и утихомирить, но в то же время не шел на поводу у самых наглых и эгоистичных, вовремя останавливая их, если они переходили черту. Он даже исключил из соревнований одного из близнецов — Джин помнил их еще с вокзала Канын — за то, что помешал одной девочке, намеренно тряся веревку. Родители детишек стояли тут же, в зрительном ряду, с фотоаппаратами на изготовке, чтобы щелкнуть свое чадо во время прохождения испытания, подбадривая и аплодируя. Хоть солнце уже садилось, жара всё еще стояла, и Чимин был весь взмокший, не отдыхая ни секунды. Он лишь успевал вытирать пот со лба, пока быстрым шагом возвращался в начало полосы к очередному ребенку, и снова принимался за работу. И в какой-то момент он скинул с себя футболку. Вообще, событием «Чимин снял футболку» можно было делить время на смысловые отрезки, так же, как и каким-нибудь «Встало солнце», или «Пошел дождь», или «Он спустил курок». Взрослые (в основном, конечно, женского пола) как-то заметно оживились. Теперь украдкой как будто бы фотографировались и чужие дети, а как только соревнование закончилось, нашлось несколько мам, которые тоже вызвались попробовать пройти полосу препятствий. Они со смущенными улыбками падали в его мягкие объятия (не потому, чтобы упасть, а потому, что удержаться на этих веревках действительно было делом нелегким), а дети, отвлекшись от результатов чемпионата (по мнению победителя справедливых, а по мнению остальных нет), бурно встречали каждого решившегося взрослого, возводя его в ранг самых смелых людей в мире, изрядно этим их нервируя, так как сосредоточиться в таких условиях было трудно. Чимин всё также сверкал своим рельефным телом, одетый только лишь в шорты и нелепые гольфы с красными узорами, и не выказывал никакого неудовольствия, ни против медлительных и неустойчивых родителей, ни против детей, которые всё еще горели попробовать себя в энный раз, и неотступно следовал рядом с каждым из них, продолжая давать советы и раздавая похвалу. Джина беспричинно пробрал озноб. Он оглянулся, пытаясь понять, почему на душе вдруг стало так тревожно, но в окружающей обстановке вроде бы ничего не поменялось: охрипшие от криков ребятишки, стоящие в стороне гордые отцы, смущенные мамы у начала полосы и Чимин… в гольфах с красными узорами. Джин во все глаза уставился на эти «гольфы», которые при более внимательном рассмотрении оказались бинтами, постепенно окрашивающимися в цвет крови. И как он мог забыть? Он поборол первое желание обратить всеобщее внимание на данную проблему и разогнать народ — Чимин ему после такого «спасибо» не скажет. Джин прекрасно знал, что любимая часть Чимина еще не началась, и до тех пор он ни за что отсюда не уйдет, поэтому следовало поступить умнее. Следовало увести с площадки самих людей. Оторвавшись от своего дерева, он вышел вперед. — В честь победителя в звании «Самый быстрый и ловкий» стоит устроить пир! — он говорил нарочито бодрым голосом, жестом подозвав к себе мальчишку, выигравшего состязание. — Давайте поздравим Сонгюна! А так как каждому победителю полагается приз, то призом для Сонгюна и всех, участвовавших в соревнованиях, будет что, как вы думаете? — он выдержал театральную паузу. — Арбуз! Вокруг заахали, арбуз был отличной новостью после жаркого дня и нелегких испытаний. Джин уверенно двинулся к кухне, уводя за плечи Сонгюна, а за ними поспешили остальные, на ходу благодаря Чимина за чудесное времяпрепровождение. На предложение некоторых присоединиться к уничтожению лакомства, он согласился, но сказал, что подойдет позже, когда отвяжет веревки. Но, вопреки своим словам, даже не подал виду, что начал это делать. Он ждал. Как-то в прошлом году они вдвоем с Джином по непонятной причине задержались у ночного костра. Весь лагерь к тому времени уже был объят сном, а они вели вялые и тихие разговоры у согревающего своим жаром огня. Тогда-то Чимин и поведал Джину о том, что после того, как основная масса людей возвращалась в лагерь, неизменно на месте оставалось несколько детишек, отчаянно делающих вид, что задержались случайно и совсем не по той причине, что им тоже хотелось попробовать полазать на веревках. Такие, в большинстве своем, в общем соревновании участия не принимали, слишком робкие и пугливые. Они никогда не просили Чимина задержаться для них после всеобщего веселья, и, по его словам, собери он веревки и уйди, они бы так и не вымолвили и словечка. Но Чимин, конечно, не уходил. Он спрашивал у них как бы между прочим, не хотят ли они пройтись разочек-другой по полосе, пока он не убрал веревки, и они смущенно соглашались. — И, знаешь, каждый из таких проходит ее лучше, чем все остальные, — сказал он тогда с грустью. — Такие дети — золото, жаль, что они слишком робкие, чтобы поверить в себя… Джин помнил, как в печальных глазах Чимина в ту ночь отражался огонь, делая их тоже золотыми, и тем самым выдавая взрослого, который когда-то был таким же «золотым» ребенком, незамеченным и недооцененным. Арбуз прикончили быстрее, чем Джин его резал, он только и успел отложить пару кусочков Чимину, как посередине стола уже возвышалась огромная горка корок. Люди начали зажигать первые фонарики, а значит, ночь официально наступила, и все засобирались ко сну. Чимин так и не подошел, и Сокджин надеялся, что он сразу отправился к Юнги. Когда он прибрался на столе, то вокруг уже никого не было, а вот рядом с кострищем обнаружился котел, в котором сегодня варился ужин. Котел, конечно же, никто не помыл. — Прекрасно, — цокнул он языком. Потом постоял немного рядом с ним, размышляя над тем, когда он больше не хочет его мыть — сегодня или завтра, и пришел к выводу, что завтра. Театрально вздохнул, хоть никто и не видел, и поплелся к реке. Навстречу ему попадались другие плывущие огоньки света, кланялись, желая спокойной ночи, и шли дальше. И когда он вышел к берегу, там уже никого не было. — Сделаем это быстро, — настроил себя Джин, опускаясь на корточки и одновременно разминая ноющую от усталости шею, и тут вспомнил, что забыл мыло. — Ладно, «природное средство» Намджуна тоже подойдет. Как только он принялся за работу, Кокетка тут же начала осыпать его руки холодными поцелуями, бормоча что-то странное там в темноте. Она всегда пугала его в это время суток, и, устав крутить головой в разные стороны, пытаясь охватить тусклым пятном света ее бурные воды, он поторопился убраться восвояси. Когда он ввалился в свою палатку, Намджун уже был там. Под потолком болтался фонарик на манер лампочки, из-за чего снаружи палатка подсвечивалась приятным теплым светом, и, когда Джин без сил упал на свой спальник, то с его губ непроизвольно сорвалось: — Дома. — С возвращением, — тихо отозвался Намджун, перебиравший вещи в своем рюкзаке. Джин истерически захихикал куда-то в свою надувную подушку. — Мы звучим как старая семейная пара. — Сколько лет совместной жизни? Эдак, тридцать пять? — деловито поинтересовался Намджун, подхватив эту тему. — Мм, нет, прозвучало лет на двадцать. — Ну, значит, есть куда расти. Намджун улыбался, Джин чувствовал это даже с закрытыми глазами. Он перевернулся на спину и свет фонарика начал прожигать его веки. — Давай спать? — пробормотал он с нотками мольбы в голосе, и Намджун тут же зашевелился. — Ты прямо так ляжешь? Хоть в спальник залезь, а то замерзнешь. — Не хочу прикасаться к телу, — повисла какая-то неловкая пауза, прежде чем Джин осмыслил сказанное и продолжил: — Руки холодные, — он выбросил вперед левую ладонь, которую до сих пор жгло от холода, на ощупь хватаясь за чужое колено. Намджун зашипел. — Хосок так и не поставил рукомойник? — спросил он, перехватывая его руку и заключая в свои. — Нет. Времени, наверно, не было, или забыл… Да и толку, дети быстро воду в нем заканчивают… пользуясь без причины… — он мямлил, нежась от теплых прикосновений. Потом перекатился и протянул вторую руку. Некоторое время они молчали, а потом Джин спросил: — Может еще разденешь и уложишь? Если бы не тупая боль в затылке, мешавшая соображать нормально, Джин может быть даже пристыдился своей наглости, а так он просто приоткрыл один глаз, чтобы понаблюдать за реакцией Намджуна. Тот был неожиданно серьезен, оценивающе окидывая его распластавшееся тело, как будто действительно был готов к осуществлению просьбы. Джин резко отодвинулся, проявляя неожиданную прыть, и руки выскользнули из чужих. Он завозился, залезая в спальник, и уже в нем пытался стянуть с себя одежду и натянуть термобелье — хоть днем и пекло солнце, но ночи были холодными. Задача была не из легких, поэтому, пока он пыхтел, Намджун успел закончить свои дела, выключить фонарь и лечь. Наступила тишина, но оба еще не уснули, ожидая, что другой что-то скажет. Вообще, то, что они спали в одной палатке, было заслугой Джина и его серьезных ухищрений. По мере добавления новых людей в их команду, составы палаток менялись, и лишь две вещи оставались неизменными: Юнги всегда жил один, а они с Намджуном всегда делили одну палатку, и ради этого Джин не раз проявлял чудеса ловкости и изобретательности. — Надо бы приехать сюда одним, — прошептал Намджун, и у Джина пробежали мурашки от его прогудевшего в груди голоса и от нарисовавшейся в воображении притягательной картины: вот они сидят плечом к плечу на берегу реки на закате, разговаривают о чем-то, смеются, а потом… Намджун добавил: — Всем всемером. …а потом к ним подбегают Хосок с Тэхеном, плюхаются в реку и обрызгивают их водой. Под боком ворчит Юнги. Где-то на фоне Чонгук убегает от Чимина. Картина уже не выглядела такой притягательной. Джин, раздумывая, что сказать на это, начал постепенно засыпать. Затылок неприятно пульсировал, а сам он весь взмок, пока копошился несколькими минутами ранее, и сейчас одежда липла к коже, но усталость брала верх. Он уже почти уснул, как Намджун продолжил: — Мне нас не хватает… Сердце Джина неосознанно сжалось. Это «не хватает» прозвучало так, словно они все были нечто большим, чем просто группой парней, изредка видевшихся друг с другом, и так, словно все эти выезды, которые Намджун устраивал, он делал именно по этой причине. Хотелось как-то отреагировать на его слова, но мысли в расслабившемся мозгу поскакали галопом, лихорадочно перепрыгивая с одного на другое: он вспомнил своего школьного друга, с которым давно не общался, темные воды реки в свете фонаря, сгорбившуюся фигуру Юнги на фоне костра, брата, обнимающего его в детстве, темную пещеру, плачущего на его похоронах Чимина, арбузные корки на столе, ногу Хеюн, показывающуюся в проходе, красноносого оленя, загорелую спину Чонгука… Картинки сменялись в его памяти быстрее, чем он успевал осмыслить хоть одну, и, чудом ухватившись за случайную, но почему-то кажущуюся важной, он просипел: — Я думал о своей смерти… — в ушах шумело море, а его самого уже вовсю покачивало на волнах сновидений. — Обними… обними… Навалила приятная тяжесть, и, за мгновение до того, как окончательно провалиться в сон, Джин выдохнул: — …Чимина…