Эти

- Шун! Шун, а ты помнишь это? Дэн выныривает из-под кровати и вертит перед самым носом Казами пластмассовым черным роботом. - Еще бы, - усмехается Шун, а сам поражается тому, сколько, черт побери, прошло времени с тех самых пор, как они играли с этой потертой штуковиной и даже ссорились из-за нее. Обычные дети. Никаких битв, никаких врагов и союзников. Никакого Эйса. Сейчас Шун и представить себе не мог, что когда-то он и вовсе его не знал. Не знал, как это, - касаться самыми кончиками пальцев резкой скулы, язвить в ответ на едва ли не каждую реплику и медленно, незаметно, но все крепче привязываться к человеку, открыться которому - самоубийство. Дэн ложится рядом с ним. Он очень теплый и обнимает его так крепко, что об Эйсе приходится забыть. Вот только сам Дэниэл, греющий в своих руках вечно холодные руки, едва ли может забыть о нем. Он видел, как эти двое смотрят друг на друга, но был уверен в том, что дело в обоюдной неприязни. Казами, которого он знал так давно, вообще никогда не был тем, кто оставляет окружающих равнодушными, тут уж либо неимоверная неприязнь, либо восхищение, почти обожание. Дэн по себе знал, как это происходит, он помнил время, когда Шун оставил его, толком не объяснившись, еще тогда, когда они сражались с Маской и так отчаянно нуждались в его помощи. Он помнит свою жгучую ненависть и обиду, но вот именно тогда появилось что-то еще, какая-то тоска и невыносимое желание достучаться, потрясти за плечи, обнять и больше не отпускать. И теперь он больше никогда его не отпустит. Никуда не уйдет. А вот Эйс может. Да и кто он вообще, этот Эйс? Ну да, как союзнику ему вполне можно доверять, но что он за человек? Что он за человек и кто он такой, если непокорный и ничей Шун выглядит таким измученным и усталым, сколько бы ни пытался держать лицо? Он появился совсем недавно, он ничего не сделал и ничего не доказал, но умудрился же, умудрился, гад, стать для Казами кем-то совершенно особенным. Дэна гложет детская обида, хочется о многом спросить, и о том, в том числе, откуда у Шуна эта страшная ссадина, только вот Кузо не слишком уверен в том, что хочет знать ответ. И, вместо всех вопросов и жалоб, вместо всего, чего так много, он произносит вслух одно, самое важное: - Знаешь, Шун, я не брошу тебя. Что бы ни случилось. * До недавнего времени Дэн даже толком не знал, что чувствует, ведь ничего подобного с ним раньше не было. Он долгое время упорно сваливал все свои странные мысли на нежные дружеские чувства, но слова будто сами нашлись в тот момент, когда Казами спросил, есть ли ему до этого дело. Потому что он понял - есть. Есть, и он не может спокойно наблюдать то, как страдает Шун, не может смириться с тем, что тот страдает из-за Эйса. И не допустит этого. А Шун, оказывается, не до безнадежности холоден. Не сейчас, когда влажные черные пряди липнут ко лбу, а длинные белые ноги обнимают бедра Дэна. Не сейчас, когда он протяжно тихо стонет, кусая губы, ногтями царапая дэновскую горячую спину. Кузо рвано дышит, целуя его плечи, толкаясь в него раз за разом, все быстрее. Это потом он будет думать о том, был ли он не хуже Эйса, это потом он будет мучиться, не решаясь задать этот вопрос Шуну, но не сейчас, потому что сейчас нет никакого Эйса, нет ничего, есть только он и Шун, который притягивает его к себе, хриплым шепотом упрашивая его двигаться быстрее. Шун уже на грани, он из последних сил рвется навстречу, запрокинув голову, сдавленно вскрикивает, содрогнувшись всем телом. Дэн кончает следом, буквально тут же, и они еще долго лежат, силясь отдышаться, крепко обнявшись, ни говоря ни слова. И когда Шун засыпает у Дэна на груди, и когда тот кожей чувствует легкое, ровное дыхание, он запускает пальцы в черные густые волосы, гладит их, а сам судорожно, до боли стискивает челюсти, как будто бы так можно подавить это чудовищное, тоскливое отчаянье, и цедит сквозь зубы, рассерженно и жалобно: - Мой. Мой, никому не отдам. Потому что знает, как ни пытается переубедить себя, что будет завтра. Они возвращаются в Новую Вестрою.