Слипстоун

      26 ноября 2017 года.       Четыре часа ночи. Спать не хочется. Зажёг настольную лампу, включил медленную, спокойную музыку, попил чаю, посидел в интернете и просто лёг лежать. Кажется, в голове потихоньку всё укладывалось: все, что я видел, было просто галлюцинацией. А чем же ещё это может быть? Мы все знаем, что таких вещей не бывает. Я принимаю препараты, чтобы таких вещей не происходило, но организм стал привыкать, соответственно, эффективность их стала ниже, симптомы вылезли опять. Всё это не более чем психика. Какое же облегчение…а ещё Кларисса скоро прилетает, просто сердце в груди перестаёт стучать.       Я опять анализирую себя. Из меня плохой психолог, но всё же…моя социальная отчуждённость пугает Клариссу. Не сказать, что она очень общительная, но такой неприязни к людям, как я, не испытывает. Я не смогу этого изменить. Каждый день я смотрю на эти мёртвые лица, вижу их пустые взгляды, слушаю такие же пустые разговоры, сплетни, склоки, вижу их лицемерие, игру второсортного актёра, эти наигранные эмоции…меня тошнит от этого. Я знаю цену таким людям – она равна нулю. Если не меньше. В этой жизни для меня есть лишь один человек – моя возлюбленная, все остальные – фон, массовка, которые необходимы для создания более полной картины нашей жизни. Я не отношусь к тем людям, что в открытую говорят о своей неприязни другим, каюсь, я – лицемер. Просто я знаю, что, возможно, смогу в своё время получить выгоду от людей. Нет, я не буду заискивать и заглядывать в рот, просто буду молчать до поры до времени. Они – средство. Возможно, я тоже, но пока я такого не замечал. Я презираю их глупость. Мне просто неприятно находиться в толпе орущих, гогочущих, смеющихся, изливающей всякую грязь из своих ртов людей.       Иногда я могу отпустить какую-нибудь глупенькую шутку, они засмеются, но они не узнают, что мой смех и улыбки – просто защитная реакция. Я не хочу, чтобы они знали меня настоящего, пусть это будет известно лишь нам двоим. Кажется, у Карла Густава Юнга в концепции личности присутствовала «маска» - что-то вроде маски театральной, что меняет выражение лица с грустного на радостное. Каждый человек в этой жизни играет роли, но я говорю не про лицемерие или попытку показать себя не тем, кто ты есть на самом деле, а про адаптационный механизм человеческой психики. Лгать и привыкать к условиям – разные вещи.       Я знаю, что забуду их однажды раз и навсегда. Они забудут меня. Мы разойдёмся, станем друг другу не нужны, и вся эта дружба с её догробной природой рухнет, как карточный домик. Мне это не нужно. Я люблю что-нибудь постоянное, долговечное, желательно, вечное вообще. Наверное, самое ироничное, что, осуждая этих людей, я тем самым обнажаю свои же недостатки, возможно, сводя на нет мои слова. Ведь разве может слепой вести слепого? Нет, не может. Но, в отличие от них, я осознаю свою ничтожность и стараюсь избегать всего этого хотя бы частично. Их же коллективная тупость не даёт им этого увидеть. Хотя, наверное, я этим себя оправдываю, но чего можно ждать от такого дерьма, как я?       Случайно коснулся шрамов на левом предплечье. Вся внутренняя сторона изрезана ножом. Это не попытка покончить с собой, я выбрал бы тогда другой метод. Я резал себя и хочу порезать сейчас, чтобы успокоить свой деструктивный механизм. Мне так легче. Спокойней. Собственно, эта аутоагрессия стала одной из причин постановки моего диагноза. Я так и не понял, почему я это делаю, даже работа с психологом не дала мне чёткого ответа, но я его найду. Странно…я люблю Клариссу, я счастлив рядом с ней, несмотря на всё то, что написал выше, она счастлива со мной, однако, мысли о смерти никогда не покидают меня. Это дурацкое подсознательное стремление к смерти, мортидо, Танатос, оно не даёт мне покоя. Я боюсь, что приношу ей много неудобств своей жизненной позицией, мировоззрением, отношением к людям, своей болезнью, свой угрюмостью, и иногда думаю покончить с собой, чтобы не быть для неё обузой. Знаю, звучит глупо, я мог бы просто уйти, но я не представляю жизни без неё. Без Клариссы я ничто. Это не привязанность, что делает любовь патологической, это просто осознание того, что она моя опора. А я опора для неё, пусть я и кажусь таким слабым. До неё у меня была пустота, она же смогла её заполнить. В какой-то степени наши отношения – это что-то вроде психотерапии, только без участия непосредственно психотерапевта. Она мой психотерапевт, я – её. Я не знаю, я гадаю, что она только смогла найти во мне, в моей невзрачной внешности, в моей отчуждённости, любви к одиночеству, в моём характере…она мне говорила, но мне трудно поверить. Наверное, потому что я не верю в себя сам. Странно, но рядом с ней я преображаюсь, будто меня кто-то подменяет, будто во мне живёт ещё одна личность: я становлюсь жизнерадостным, весёлым, мы много шутим, дурачимся, от моей бесконечной дистимии не остаётся и следа, само её существование освещает мою жизнь, подобно утреннему солнцу, покрывающему лучами холодную, промёрзшую землю. Как бы я хотел, чтобы этому не было конца! Я бы показал ей мир, каким видел его в своих мечтах…нас разлучит только смерть, пусть это звучит наивно и по-детски, но я знаю, что это так. Не хочу, чтобы это звучало как диалог Ромео и Джульетты, которых я терпеть не могу, просто, думая о ней, мои чувства возвышаются до самых глубоких небесных сфер. For only in the grip of darkness will we shine amidst the brightest stars.       Остаток дня до её прилёта я провёл читая книгу, слушая музыку и томясь ожиданием.       В половине десятого вечера она прилетела с небольшим опозданием. Как же я был счастлив! Объятия, поцелуи и эмоции – эти три слова кратко описывают нашу встречу и недолгую дорогу домой.       Придя, мы долго говорили, казалось, слова не закончатся никогда. Поругала за то, что плохо прибирался и мало ел. Стала готовить, потом мы поужинали, попили чаю, а там уже и ночь подступила.       Я лежал, прижимая Клариссу к себе и ощущая ровное, тёплое дыхание на своей шее. Казалось, наши души сплелись одною крепкою лозой, покрытой толстой коркой льда, которую не пробьёт ни удар самого сильного воина Севера, не растопит солнце и не уничтожит время. Я поцеловал её идеальные губы, созданные только для этого, она ответила мне. Волна страсти наполнила нас, и наши тела пронзил клинок вожделения. Мы занимались любовью. Нежно, страстно – только так, как можно выразить свою любовь путём этих неловких телодвижений. Потом мы лежали и просто смотрели друг на друга. Она прошептала мне: «Ты не бойся, родной. Я знаю, что тебе иногда бывает тяжело. Как и мне. Ты всегда поддерживаешь меня и не даёшь впасть в отчаяние. И я тебе не дам. Помнишь, как в той песне? «Никогда наши сердца не разорвут ревнивые Небеса». Я помнил. Одна из моих любимых песен. Я лишь молча поцеловал её и обнял. Кларисса заснула. Её тёмные волосы ниспадали на плечи, такие шелковистые, мягкие и пахнущие розой. Её хрупкая, фарфоровая кожа отражала лунный свет, а идеальные изгибы тела манили к себе подобно тому, как вампир из романа Брэма Стокера манит за собой свою жертву, предвкушая, как тёплая, алая кровь потечёт по его венам и согреет его мёртвое тело…я провёл рукой по её телу, затем по лицу, откинул волосы, последний раз посмотрел на неё. Вскоре я заснул…сон был спокойным и безмятежным. Наконец-то.