Слипстоун

      - Вот ты и прибыл наконец, Вильям. Добро пожаловать! – сказала она и как-то неприятно улыбнулась, сделав лёгкий кивок головой.       Не успел я ответить, как мне в голову прилетел удар чем-то металлическим. Проснулся я где-то полчаса назад.       Наверное, длинноволосый меня оглушил. Голова дико болит. Сижу в комнатке, на кровати, окружённый стенами. Прутья решётки. Из окна виден город, покрытый снежным саваном, тёмные улочки, блеклый свет фонарей…тоскливо мне.       Помню, когда меня закинули на кровать, эта женщина подсела ко мне и что-то говорила…помню некоторые отрывки, отчётливо слышу её слова о том, что Кларисса(теперь-то мне понятно, что за подонки это сделали) сыграла свою роль, моя мать ошибалась, выступая против неё, а мне уготована участь быть «исходной материей для воплощения рая на Земле». Не знаю, что это всё значит, но сомневаюсь что рай этой шлюхи чем-то отличается от ада.       На столе лежит «заботливо» оставленная пачка неизвестных мне сигарет. Интересно, они вызывают смерть быстрее обычных? Небось, ядом все пропитаны. Потом покурю.       Пока я лежал без сознания, видел сон. Мне трудно вспомнить хронологический порядок, но попытаюсь записать всё правильно. Теперь меня сжирает чувство тоски.       Сначала я ехал на автобусе. Это было недалеко от нашего с Клариссой(как же мне больно вспоминать её, если бы только кто-нибудь знал) дома, где мы снимали квартиру. Сначала он ехал прямо, потом шёл т-образный перекрёсток, но повернули ли мы или нет, я не помню. Вроде бы автобус развернулся прямо на дороге и поехал обратно. Кажется, Клэр была со мной. Затем он завернул куда-то вглубь узких улочек и поехал в сторону библиотеки. Когда я спросил водителя, почему он выбрал такой путь, то услышал что-то вроде «Вот дальше выйдешь». Я и вышел. Клэр больше рядом не было. Что-то ещё я видел, но не помню что.       Затем я с моей любимой был в каком-то здании похожем на школу, где мы проводили уборку, чистку помещений, etc. Кажется, я поспорил с кем-то насчёт уборки в субботу, на что он мне пригрозил. Потом я сидел в кабинете управляющего(не знаю, кем он являлся), напротив него за столом. Странно, но на нём была кепка. Управляющий сказал мне: «Ты бы помягче был с этим парнем, он очень болезненно относится к субботней уборке». Не знаю, что это за чушь была…после чего я вместе с Клариссой и другими людьми подметал в каком-то коридоре, заваленным всяким мусором: штукатуркой, кусками бетона, осколками, пылью, камнями. Стены были чёрные, будто бы обугленные каким-то пожаром, чьё пламя поднимается из глубин преисподней. Клэр…она стояла там, такая спокойная, красивая, сосредоточенная, но вместе с тем и нежная. Нежность – она исходила от всей неё.       Потом проходил этот парень, с которым я поспорил. Невысокого роста, крепко сложенный, аккуратно, как говорится, с иголочки одетый, в брюках, туфлях, белой рубашке с галстуком и красивым, дорогим пальто поверх, он будто бы ухмылялся. Когда он открыл рот, я увидел его зубы. Невероятно белые! Белоснежные, как арктические пустыни вечной мерзлоты! Таких не бывает…после чего я заговорил с ним:       - Слушай, ты извини меня за то, что я так грубо с тобой обошёлся, я понимаю, что субботняя уборка для тебя важна, но…       - Пойдём поговорим, - сказал он мне, улыбнувшись своими фарфоровыми зубами.       Чувствовалась угроза. Я начал злиться:       - Ну, пойдём.       Кларисса смотрела на меня с тревогой. На пути к выходу(или подвалу, не знаю) я остановил его и сказал:       - Слушай, а чего мы куда-то пойдём? Если ты хочешь поговорить или разобраться со мной, то сделаем это здесь.       - Пойдём, - сказал он мне спокойно, неприятно оскалившись.       Перед тем, как продолжить путь, я снова взглянул на его потусторонние зубы. Они притягивали взгляд, невозможно было его отвести. Я почувствовал себя героем коротенького рассказика Эдгара Аллана По «Береника». Вдруг ракурс, с которого я смотрел, немного изменился – то есть я как бы стоял там же, а вот глаза глядели на него немного сбоку. Зубы. Опять они. Только они были какой-то странной, неестественной формы, такие большие, квадратные… «Они мерещились мне, они, только они со всей их неповторимостью, стали смыслом всей моей душевной жизни. Мысленным взором я видел их то при одном освещении, то при другом. Рассматривал то в одном ракурсе, то в другом», - даже вспомнилось.       Следующая сцена моего сна пришла неожиданно. Огромный лифт, без стен, на котором стояли мы с Клэр и множеством других людей на коленях, связанные по рукам. Грязные, испуганные и забитые, мы отправлялись в рабство – такое было ощущение. Она была справа от меня, ей было страшно, я видел это, чувствовал, глаза опущены вниз. Спереди стоял один или несколько надзирателей, среди них женщина. Лифт ехал медленно, скрипя всеми деталями этого дьявольского механизма, окутанный страхом десятков душ, десятков раздробленных, переплетённых нитями подлого фатума.       Он спустился. Это ожидание было мучительно. Я увидел всех нас со стороны, издали как будто, с другого конца места, куда нас доставили, как «посылку». Это была огромная пещера, с потолками высотою метров в десять, как минимум, с широкими проходами, освещёнными светом факелов. Настойка на человеческих страданиях, боли, одиночестве и отчаянии пропитала эти стены насквозь. Слышны были крики.       Мы шли медленным, нестройным шагом, подгоняемые кнутами и плетьми этих извергов. Дошли до центра этой пещеры, упали на колени. А потом вышел он – парень с красивыми зубами. И мерзкой душой. Его одежда мало подходила этой обстановке, а вот улыбка была как раз к месту. Он что-то сказал мне, не помню что. Схватил за верёвки на руках и потащил...я смотрел на мою возлюбленную Клариссу взором полным страха и ужаса от того, что нас разлучают, возможно, навсегда. Взгляд её был таким же.       - Я люблю тебя, - прошептал я, смотря в её глаза в последний раз.       - Я тоже тебя люблю, - ответила она мне. Слёзы текли по её щекам.       И вот я проснулся. Плюнул – взял пачку эту сигарет, умру – так умру.       Сижу пишу это всё. Кому – не знаю. Кто найдёт эти записки? Странно, так хочется поделиться этим…       Прижёг руку сигаретой на предплечье в двух местах. Всегда удивлялся, почему боль физическая, путь даже на время, утихомиривает боль душевную. Сомнительное удовольствие, конечно, но за неимением лучшего пользуемся тем, что есть. После этого чувствуешь облегчение, а затем твои эмоции и чувства будто умирают. Не чувствуешь ничего.       Я устал писать всё это, устал это терпеть. Не знаком с творчеством Шопенгауэра, но вроде бы он настаивал на том, что жизнь – страдание. Вынужден с ним согласиться.       Я должен найти что-то острое… …       Нашёл кое-что. Женское зеркало, достаточно большое. Я потихоньку, чтобы никто не услышал, разломал его, и теперь у меня в руках есть острый осколок. Почему я раньше не догадался?       Прощай, неизвестный мне читатель. Спасибо за то, что выслушал. Надеюсь, это моя последняя запись.       Кларисса, я иду к тебе.