9х12

i wanna sleep next to you but that’s all i wanna do right now so come over now and talk me down

      Ох уж это, блин, похмелье.       Ох уж это, блин, ощущение того, что у тебя в голове танцевала «Мозгодрыг» вся команда «Пельменей». В Юлькиных туфлях. На шпильке. С гирями в руках. Пятитонными.       Конечно, похмелье не очень сильное. Бывало и похуже.       Но похмелье же!       Еле встав, я, пошатываясь прошел в ванную. Видок, мягко говоря, неприятный. Неприятный, неопрятный, противный. Я открыл кран и припал к струе губами, ощущая ледяную воду, которая казалась просто спасением, хоть и от ее холода сводило скулы. Наконец, более или менее утолив жажду (правильней сказать, поняв, что меня уже тошнит от количества некипяченой воды в желудке), я умылся и намочил волосы, подставив голову под сильную струю.       Дышать стало легче.       Я протащился на кухню. Открыл окно настежь, благо, сейчас лето, а свежий воздух нужен. Особенно нужен, если ты с бодуна. Не заботясь о том, как потом это все будет стоять, достал аспирин. Попытался найти уголь, и, поняв, что пока я его найду, я сто раз успею умереть, плюнул на это дело и решил выпить побольше аспирина. Чтобы подействовало. Или чтобы я сдох уже наконец!       Спустя некоторое время, когда аспирин был выпит, в голове прояснилось, а мой мозг перестал кричать: «воды! воды! сдохну сейчас!», мне позвонили.       — Твою мать, Рожков, почему тебя нет?! — я поморщился и убрал руку с телефоном от уха, ибо это было слишком громко.       Вдруг меня осенило. Я посмотрел на время. Твою мать… чертова репетиция.       — Я тут это… немножечко проспал, — стараясь, чтобы голос звучал чуточку более бодрым, чем он есть на самом деле, ответил я.       — Немножечко он проспал, капитан еще называется! Быстро собрался и приехал, а то без тебя тут все на ушах стоят!       Я ответил, что скоро приеду, благо, дом недалеко от концертного зала. Быстро привел себя в порядок, надел что-то, что не было похоже на наряд пьяного бомжа и побежал к троллейбусу. Приехав, я быстро забежал в зал, залетел в гримерку к Нетиевскому и выпалил:       — Бась, прости-прости, насколько сильно я опоздал?       — Да ты не боись, не сильно. Ты просто приходишь всегда вовремя, иногда даже раньше, а тут че? Подумали, что что-то случилось. Славка, вон, вообще места себе не находил…       Сердце ёкнуло.       — С-славка? — черт подери, это прозвучало слишком… слишком… влюбленно? Лишь бы Бася ничего не заметил.       Бася посмотрел на меня взглядом а-ля «Ты больной?» и спросил:       — А ты че так встрепенулся-то?       чертчертчертчертчерт!       — Да мы это… поссорились, — молодец, выдумывай, давай! — вот и неожиданно…       Нетиевского, похоже, этот ответ удовлетворил, и он буркнул что-то типа: «иди», и отвернулся, потеряв ко мне любой интерес. Я с облегчением ушел и побрел к сцене, дабы поздороваться с остальными. Шел я медленно, до сцены было далековато, и я начал размышлять.       Почему, черт побери? Почему Мясников волновался за меня сильнее остальных? Вчера не было похоже на то, что ему есть какое-то дело до меня. Дело-то было. Но выглядело это так, как-будто он меня ненавидит. Да и чувствовалось, как без «будто».       Удар!       Меня приперли к стене.       Сказать, что я был удивлен, значит ничего не сказать. Знаете, когда тебя припирают к стене — это пугает и злит. Когда ты видишь Славу Мясникова — ты начинаешь хотеть его.       Когда тебя припирает к стенке Слава Мясников — ты немного сконфужен. Даже, пожалуй, много. Сильно сконфужен.       — Какого хрена, Рожков?       — Ч-что какого хрена?       — Какого хрена ты опоздал?       — Я проспал…       — Ага, проспал он. С кем бухал, Рожков?       Спалился.       — Да ни с кем я не бухал, Слав!       — Колись, — он сжал мои плечи сильнее и придвинулся ближе.       Ты, я так понимаю, не перестанешь заставлять меня любить тебя?       Никогда.       — Ладно, с собой я бухал.       Он немного ослабил хватку. Я смог нормально выдохнуть, но напряжение никак не хотело спадать, а наоборот, даже усилилось.       — Точно?       — Точно, — мне показалось, что он облегченно вздохнул.       Мы немного помолчали, но при этом продолжали стоять в том же положении, что и было.       — А почему тебе интересно?       — Я заметил отсутствие фотографии.       Все, что было у меня внутри, просто взяло, и, повинуясь силе гравитации, упало куда-то в пятки. Сердце пропустило пару ударов и заколотилось как бешеное. На виски как-будто положили пару кубиков льда.       — В смысле?       На его губах мелькнула слабая улыбка. Не отвечая, он приблизился ко мне (хотя куда еще ближе, по меркам приличия?), и поцеловал.       Поцеловал.       Тело как-будто пронзило молнией. Сначала не поняв, что произошло, я осознал это сейчас. И, черт возьми, я растаял.       Я плавился. Черт побери, плавился под его умелыми, теплыми и настолько желанными губами. Я бы не смог описать вкус этих губ — его можно только прочувствовать. Но мне не хотелось бы, чтобы кто-нибудь еще чувствовал эти губы. Они, черт побери, мои.       Он отстранился.       Я разочарованно вздохнул. Мясников отодвинулся подальше, улыбнулся, а затем развернулся и ушел быстрым шагом, стуча каблуками лакированных туфель. Я остался один.       Один, в мыслях о чертовом поцелуе с чертовым Мясниковым.