9х12

i’d rather fuel a fantasy than deal with this alone

      Знаете это чувство, когда ты вдруг резко осознаешь, что происходит — неважно где, в мире ли, или в твоей жизни, или где-нибудь еще, и ты чувствуешь себя настолько уязвимым, настолько одиноким и каким-то потерянным, что где-то внутри холодеет от одного только осознания? Нет? Вам повезло. Вам повезло не ощущать себя так, каким себя тогда чувствовал я — потерянным, одиноким, оставленным на улице забывчивыми хозяевами…       Странно.       Господи, Андрей. Это просто поцелуй. Он не значит ничего, кроме того, что это — поцелуй. Твои губы и губы Мясникова столкнулись, и в этом нет совершенно ничего многообещающего. Да, ты его любишь. Да, поцеловал тебя он сам.       Но, знаешь ли, лучше забудь и не расплывайся раньше времени.       Соберись.       Я сделал глубокий вдох, задержал дыхание и медленно выдохнул, стараясь успокоить сердце. Бедное. В последнее время оно работает в бешеном режиме — то бьется слишком часто, то почти как у синего кита. Сдохнешь сейчас, успокойся уже.       Решив, что спокойствие — дело наживное, мягко говоря, я наконец-то дошел до сцены и вышел к друзьям. Там не было Мясникова, и это заставило меня одновременно и обрадоваться, и расстроиться. Обрадоваться — потому что краснеть не придется, а расстроиться — ну, понятно же, почему.       Мы начали с боковушек. Номера на них короткие, человека по два-три, так что начинать с них банально удобно.       Пришел Слава.       Я надеялся, что не выгляжу покрасневшим как помидор, безнадежно влюбленным олухом, но, видит бог, что это мне не до конца удавалось. Что же, надеюсь, я не умру тут, так и не поцеловав его еще раз.       Как два дня назад и говорил Мясников, вторую часть «Иииигоря» решили поставить в этот концерт. Держу пари, этот номер еще долго будут использовать, судя по куче людей, зовущих Игорей так как я. Прямо на улице. И ладно бы просто звали, это было бы не совсем «моим», так они еще и другие цитаты употребляли в речи. Вон, «петушок отвалится» тоже любят.       — …на подводной лодке, — договаривает свою фразу Сокол, и я прижимаю ладонь к его щеке и оббегаю пару шагов вокруг него. На концерте придется выбежать из зала, конечно, но сейчас просто репетиция. Прикладываю ладонь к другой щеке, приближаюсь и говорю с раздражением:       — Во-от такая борода у твоего анекдота!       Соколов смотрит на меня, как на дурака и говорит:       — Дак ты не дослушал.       Все продолжается по сценарию, как, впрочем, обычно и бывает. Я на автомате говорю положенные мне по тексту фразы, особо не замечая, что происходит вокруг меня. Ну, Исаев, ну, морячки, ну, Попов.       Все как обычно.       — Представляем вашему вниманию мужоперу «Пять тыщ»… — декламирует Кутила. Этот текст еще сто раз будет переписан, будут подобраны новые слова, обороты, шутки… Я уже говорил, что до телезрителя всегда доходит только самое лучшее?       Поет Нетиевский, поет Юля. Выхожу я, тоже пою. Рутинно. Скучно. Почти неинтересно.       Выходят Ярица с Мясниковым.       Я говорю что-то по тексту, а сам вслушиваюсь в этот голос. Этот чертов тембр, заставляющий тебя просто дрожать изнутри, сдерживая внутренний пожар. Красивый. Сексуальный. Мягкий, но, если надо, он будет жестким.       Такой… идеальный.       — Нам по-офиг, отмороженные мы-ы!       — Держи пять тыщ, — наши пальцы соприкоснулись. Я отпрянул, поднял взгляд на него и ушел. Быстрым шагом. Как он до этого сделал, только не улыбаясь.       Мы закончили репетировать. Остались только Славкины песни, которые слышали уже все. Я вообще по несколько раз. Хотя от этого они не становились менее красивыми, или же его голос не становился менее сексуальным. Или сам он менее притягательным. Черт.       Я решил остаться и послушать, и, если удастся, поговорить. Обо всем — и о нас в том числе.       — …чтобы он с ума сошел… — как-будто специально, дразня пропел Мясников. Глядя на меня. Правда, ему больше не на кого было глядеть. Кроме зала.       — Так, все, Мясников, прекрати! — крикнул я, не выдержав наплыва эмоций. Чертовски сильно крикнул, хоть и не очень громко. Сильно. Тяжело понимая, что происходит.       Тяжело понимая, почему я падаю в кресло и моя голова, ставшая чертовски тяжелой, падает мне в ладони.       Тяжело понимая, почему ко мне подбегает Мясников и, отбросив такую дорогую ему гитару на кресло, своими теплыми руками взъерошивает мои волосы.       Тяжело понимая, почему я поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза.       И, уже совершенно не понимая, что происходит, шепчу:       — Чертов ты идиот, Мясников…       И прежде, чем он успевает что-либо ответить, я его целую.       Не так, как мы целовались сегодня утром, нет.       Жарко, горячо, и так, черт подери, восхитительно прекрасно, что я опять плавлюсь. В который раз этот восхитительный мужчина заставляет меня чувствовать себя тринадцатилетней девчонкой, которая целуется в свой самый первый раз. Влюбляется в свой самый первый раз.       И я даже не замечаю, что он поддается. Что ему, черт побери, это тоже нравится. Что он, черт возьми, залезает теми же теплыми руками, которыми он трогал мои волосы, под свитер.       Стоп.       Не здесь. Я слишком долго этого ждал, чтобы это случилось на неудобном кресле концертного зала. С риском. Когда в любой момент сюда может зайти уборщица. Или еще кто-нибудь. Из команды, например.       Я отстраняюсь, и теперь уже он разочарованно вздыхает, глядя мне прямо в глаза. И я черт возьми, впервые в своей жизни начал бояться, что утону в чьих-либо глазах.       — Не здесь, — я стараюсь быть лаконичным, ибо время — деньги. И еще куча отмазок, почему ты не хочешь делать то, чего так долго ждал, побыстрее.       Он кивает, все понимая, берет гитару, и, пока я собираю немногочисленные вещи, относит ее за кулисы. Я сглатываю, наблюдая за обтянутой тканью джинсов задницей, и отвожу взгляд.       — Куда? — спрашиваю я его немного хриплым голосом.       — Ко мне, — так же, как и я, отвечает Мясников и тянет меня за руку на улицу, к выходу из этого душного царства Мельпомены и Талии.       Всю дорогу я сидел, как на иголках, и не мог спросить ничего. Где-то внутри непонятно почему заскреблись кошки, но зверь-любитель Мясникова, довольно урчащий весь день, сильно ударил их своей ставшей более мощной за последние несколько дней лапой, и те замолкли.       Мы приехали.       Ввалившись в квартиру, Слава проверил, нет ли жены, затем закрыл дверь на все замки, и только лишь потом приблизился ко мне и поцеловал, приобнимая рукой за талию. Мы быстро разулись, наступая на пятки: я — потертых кроссовок, Слава — тех самых лакировочек.       Ну, а что произошло дальше, описывать нельзя. Рейтинг моего рассказа не тот…