Омут забвения

Не смейте просить Бога помочь мне

Джоан Кроуфорд

      Дьявол был верен себе. Отец Абрахам заканчивал утреннюю молитву, когда его взор пал на окно на улицу. За окном, во дворе при церкви сидел тот самый дьявол, что навещал Отца Абрахама периодически. Раньше дьявол не выделялся так сильно — в прошлый его визит сады вокруг церкви были еще зелеными, и листва только начинала опадать, а потому мужская фигура в черном костюме на скамейке, утопающей в садовой зелени, совершенно не бросалась в глаза. Сейчас же от былого буйства красок в саду не осталось и следа — лишь снег повсюду, на земле, в воздухе, на плечах дьявола, его черная фигура и черные голые ветви деревьев. От этой монохромной картины священнослужителю едва не стало дурно, но он, собравшись духом, все же закончил утреннюю молитву. Еще раз выглянул за окно — разумеется, дьявол никуда не исчез. Он не появлялся просто так, полюбоваться витражом церкви, который было видно с улицы. Он никогда не приходил просто так.       Впрочем, этот дьявол всегда был терпелив и смиренен. И в этот раз он сидел, не шелохнувшись, видно, дольше, чем когда либо, так что некоторые из вальсирующих в воздухе снежинок успели опуститься на его голову, сгибы пальто и даже черные туфли. Отец Абрахам, дойдя до скамейки со своим внезапным гостем, присел рядом с ним, сохранив небольшую дистанцию. Испытывал ли его этим знакомством Бог? Проверялась ли его вера?       — Что говорит ваша вера о преступлениях?       Отец молчал, рассуждая про себя. Дьявол иногда словно умел читать мысли, либо сам Абрахам, оказываясь с ним рядом, попадал в его мысли, начиная внезапно думать о том, о чем Дьявол желал пообщаться. И пусть Отец Абрахам уже был знаком с истинными чудесами, чтение мыслей все же виделось ему немыслимым фокусом.       Служитель маленькой, затерянной в пригороде Лондона церквушки не торопился с ответом. Он чувствовал, что за одним вопросом просто обязано последовать что-то еще. Сколько-то снежинок завершили свой вальс и опустились на Дьявола и Отца, сидящих на одной скамейке. Вот бог их и уравнял.       — Мне кажется, я совершил преступление, — шепотом, словно боясь своих собственных слов, слегка подрагивая, сообщил Дьявол.       — Речь идет о законе мирском, божьем или… вашем? — чуть помедлив, уточнил священник.       — А что, если обо всех?       — Обычно, когда кто-то преступает закон, то он куда более уверен в совершенном, — заметил Абрахам и взглянул на своего собеседника.       Тот, кто был его испытанием веры, лично встреченным дьяволом, был совсем еще юношей. Едва ли ему было больше двадцати пяти, пусть и вел себя этот дьявол обычно так, словно прожил не одну жизнь, а потому никуда не торопился, и ни к чему отчаянно не стремился. Припорошившие его голову снежинки были едва различимы на фоне белых, почти бесцветных, как у альбиноса, волос. Кожа его в этот раза была бледнее прежнего, а губы, которыми он пытался произнести слова исповеди, высохли и побледнели так, словно исповедь эта была для умирающего.       — Мы называем грехом то, что противоречит вечному закону. Действие, слово или даже желание действия против ближнего или против Бога. Кто пострадал от твоего преступления?       — Одна хорошая девушка, — произнес молодой мужчина, и взгляд печальных серых глаз потускнел еще больше. — Но она об этом не знает. И не узнает, наверное, если я сам ей не скажу.       — Говорят ли у вас, что все тайное становится явным?       — Редко, но говорят, — кивнул мужчина. — Но я в это не верю. Как и в вашего бога.       — И тем не менее, ты приходишь в дом божий, и испытываешь совестные муки за действие, о котором, по-твоему, никто не может узнать, — подытожил отец Абрахам, взглянув на прекрасного Дьявола с мягкой улыбкой.       Их разговоры иногда обескураживали. Дьявол появился в его жизни полтора года назад, через пару месяцев после того, как племянница Абрахама получила приглашение в особую школу. И все это время священник обнаруживал, насколько детское незнание иногда покоряет Дьявола. Пусть, это убивало бы христианскую метафору, но Отец Абрахам думал иногда об отце и матери ниспосланного к нему Дьявола — кем они были, что за сокровенными беседами о плохом и хорошем этот молодой мужчина приходил к чужому человеку, служителю церкви, в которую даже не верил?       — А могу ли я знать, почему ты совершил то, за что сейчас испытываешь эти муки совести?       — Я хотел ее обезопасить, — тихим шелестом отозвался Дьявол. — Мне кажется, однажды она уже пострадала из-за меня.       — Из-за тебя или по твоей вине?       — А есть ли разница?       Их беседа прервалась, и оба снова погрузились в молчание. Пейзаж и все окружение вокруг них словно превратились в самую простую статичную фотографию, где не мог двигаться даже снег, не то что люди. Хотя люди тоже не двигались, даже не предпринимали попытки.       — Всегда есть разница, когда дело касается тех, кого мы любим, — произнес Отец Абрахам и поправил свою куртку, сильнее кутая шею.       — Высокопарные слова о любви не для таких как я, — качнул головой Дьявол, выдохнув теплый воздух на свои ладони, доказывая, что он самый что ни на есть живой и теплокровный, если у кого-то в этом вдруг возникли сомнения.       — Ты бы никогда не пришел, если бы не любил, — ответил ему служитель. — И я не про сегодня. Не только про сегодня.       Дьявол хмыкнул, словно даже сейчас не находил смысла в словах священника, к которому не раз обращался за беседой. Словно он знал о себе что-то такое, что превращало слова о его способности любить в абсолютный абсурд. Что такого он мог о себе знать? Что у него отсутствовало сердце?       Тишина вновь воцарилась надолго между Дьяволом и Отцом, уравнивая их между собой. Они оба были наполнены душевными терзаниями, пусть и совершенно разными, но это и правда равняло их. Подчеркивая, что они не более, чем люди — смертные, порочные, поддающиеся искушениям, жаждущие искупления прошлых ошибок, но все еще люди.       — Что ваши каноны говорят о лжи во благо?       — Мы видели несколько случаев, но в пересчете на тысячелетнюю историю, что эти случаи? И все они были сделаны ради веры и бога. Ложь во благо ближнего? Никто не волен становиться на место Господа и решать, что для другого благо, а что зло.       — Если уж мне и довелось чему-то научиться за последние годы, так это тому, что мы все равны, — качнул головой, явно не соглашаясь с противопоставлением бога его созданиям, так и продолжая отрицать ключевую фигуру в доме того, куда он сам регулярно приходил незваным гостем.       Он продолжал приходить, пусть ни разу так и не находил ответов. Абрахам говорил, что он не найдет ответов в этом здании, к стенам которого регулярно приходит, ни разу еще не решившись зайти внутрь. Несколько раз он напоминал Дьяволу о том, что все ответы он найдет только в пути, и Дьявол, становясь в этот момент покорным юношей, каким на самом деле и являлся, из раза в раз старался следовать данному совету. Отец Абрахам не знал деталей, да и они не были нужны, но он видел, что юноша искренне старается. Он не знал, как ужас пережил Дьявол, за что пытался без конца покаяться, и какие сотворенные действия и решения стали пытающими его кошмарами, но Абрахам видел, как юноша старался выучить новые моральные камертоны, совершенно не зная нот.       — Надеюсь, вы помните, что все должно оставаться между нами, — поднимаясь, произнес мужчина, видно, начав думать о завершении своего визита. — Я отправлю деньги на счет Мелиссы в ближайшее время.       — Благодарю, — кивнул Отец Абрахам. — Не только за заботу о Лиссе. Мне выпал удивительный шанс наблюдать, как падший ангел пытается вновь взлететь.       — Можно ли звать падшим ангелом того, кто был рожден в Люциферовской тьме?       Слова Дьявола в очередной раз погрузили священника в раздумья, так что когда тот очнулся от своих дум, Дьявола уже не было на территории церкви. Было ли Отцу Абрахаму по-человечески интересно, о каком преступлении шла речь? Вероятно, да. Но он догадывался, что это наверняка что-то невероятно далекое и непостижимое из того мира-зазеркалья, о существовании которого он не догадывался почти всю свою жизнь.

***

      Казалось, что после всех проделок, жизнь поменяется драматически. Словно Гермиона, проделывая поворот за поворотом на гоночном авто посреди горного серпантина, пропустила поворот и должна была полететь вниз с горы, но какие-то неведомые силы удержали ее авто на дороге и жизнь шла своим обычным, скучным чередом. Не поменялось ничего, за исключением растущей стопки газет с упоминанием ее имени. Сара заботливо отправляла все газеты и журналы, в которых писали о Гермионе, а та, мельком глянув лишь заголовки в первой стопке, перестала смотреть.       Заголовки были иногда громкими, иногда дурацкими, а иногда оглушительно-идиотскими, непременно сопровождаясь фотографиями с ней, Драко, или ими двумя, обычно, танцующими на балу в Хогвартсе. Немного прошлись и по Рону, и по Виктору, но в основном, все, конечно, были сосредоточены на Гермионе и Драко. Он использовал на ней любовное заклятие? Как Люциус Малфой еще не отрекся от сына? Почему Гермиона отвергла все, во что верила, ради бывшего врага? И так далее, и тому подобное, замусоливая почти одни и те же слова, лишь изредка меняя их местами. Удивительно, как это не успело еще наскучить всем остальным — судя по тому, что каждый день стопка с количеством изданий только росла, интерес к теме не угасал.       Гермиона же, в отсутствии каких-либо иных планов или событий решила сосредоточиться на себе. Много готовила — нравилось ли это ей раньше? Даже если и нравилось, складно получалось вовсе не всегда. Она перечитывала книги из личной библиотеки, в которых не было ни одной закладки. Наверное, пол жизни откладывала их до удачного момента — кто бы мог подумать, что удачный момент будет выглядеть именно так. Почти не выходила из дома, потому что просто не знала, куда ей выйти. В любом уголке магического Лондона ее заприметят и сочинят очередную статью. В обычном же Лондоне? Она не знала, куда ей хотелось бы пойти. Любимое кафе? Библиотека, в которой она обычно бывала? Домашний ресторанчик, в котором кто-нибудь бы ее помнил?       Она начинала ненавидеть себя за бесконечные размышления о своей несчастной судьбе. Это все нагоняло тоску, депрессию и неведомо еще что, от чего не было ни позитивного настроя, ни улучшения состояния, ни в целом каких-либо перемен.       Она хотела действий! До ужаса хотела. Ей знатно надоело быть зависимой от всех вокруг девочкой, с которой окружающим приходится водиться — то Сара, то Драко, то Джинни, то Гарри за ней присматривали. А судя по всему, что о ней рассказывали, никогда прежде она такой не была. И пожалуй, кроме любви к чтению, это была одна из немногих черт, которые она планировала забрать с собой в новую жизнь.       Так ноги, руки или мысли сами по себе привели ее в кабинет. Она вернулась к записям, которые до этого только ленивого перебирала. Снова наткнулась на газетные вырезки, которые прежде были неловко припрятаны. Все это были ненавязчивые приглашения на одни и те же встречи, с одними и теми же людьми. И волшебники и волшебницы без конца улыбались, словно были самыми счастливыми людьми на планете. Вот только глядя на все это любвеобильное безумие, все, о чем Гермиона могла думать, это то, что она ощущает безумную фальшь от всего этого. Что-то было не так с этим газетами. Сохранила ли она их потому, что ей что-то показалось странным? Едва ли какие-то мелкие тревожные мысли заставили бы ее заняться вырезанием газет.       Покопавшись еще, она нашла больше — похожего содержания листовки. Где-то групповые колдографии сменялись колдографией с парой взрослого мужчины и девушки, безумно красивых и завлекающе манящих рукой с листовки. Под ворохом одинаковых листовок в том же ящике стола нашлась книга с тонкими серебряными буквами на темно-синей обложке.       «Провидение»       Гермиона заинтересованно открыла книгу и взглянула на первую страницу.       «Мир не учится — он повторяет.       Он не исчезает — он отступает, чтобы вернуться.       Тот, кто верит в окончательную победу, первым становится добычей.       Мы, кто помнит, кто видит, кто готов, — больше не ищем света, но знаем его цену.       Провидение — не дар, а долг.       Мы не стремимся к спасению, мы стремимся к истине.       И если Уроборос сделает новый оборот, мы не будем обмануты.»       Гермиона чертыхнулась, но не смогла отложить книгу в сторону и заинтересованно перелистнула страницу.       «Наш мир был соткан из страха. Мы почти проиграли. Мы почти пали. Нам сказали, что это была последняя война. Что зло побеждено, изгнано, стерто с лица земли. Они праздновали и пили за новую эру, как будто скрежет костей ещё не звенел в их ушах. Но мы слышали. Мы помним. Потому что страх, из которого был соткан наш мир, не исчез — он впитался в стены, в воду, в пыль. Он живёт в молчании улиц, в снах тех, кто выжил, и в глазах детей, рождённых после.       Когда Великая Тьма отступила, она не была уничтожена — она затаилась. Он затаился. Как и прежде, как всегда. Циклы повторяются: кровь льется, пепел оседает, и снова — тишина. В этой тишине люди теряют бдительность. Они забывают. А мы — нет. Мы видим, что забытое готовится вернуться. Ибо зло — не гость, не враг, не болезнь. Это основа. Это ткань бытия, спрятанная под хрупкой коркой света.       Нам не нужно избавление. Нам нужна готовность.»       — Боже, — прошептала тихо девушка, перелистывая страницу за страницей.       Она взглянула на заломы страниц — она явно это уже читала. Все это уже происходило. И она готова была поклясться, что она была точно в таком же ужасе в первый раз, пусть этого и не помнила. Это просто не может… Это не может вызывать другую реакцию. Или?..       Гермиона вновь взглянула на улыбающихся и обнимающихся волшебников на листовках. У кого-то в руках можно было разглядеть что-то похожее на это чертово «Провидение». Десятки страниц, наполненные издевательским запугиванием перед Великой Тьмой. И даже, помня не так уж много, было совсем не трудно догадаться, кто именно скрывался за именем «Великая Тьма».

***

      В очередной визит в больницу Святого Мунго ее остановили на полпути к кабинету Драко и направили в одну из приватных палат на другом этаже. Она провела там минут двадцать в одиночестве, так и не переставая думать о чертовщине, что нашла сегодня.       Провидение.       Кому только придет в голову спекулировать темой только прошедшей войны? При чем это явно было не о реваншизме «проигравшей стороны», если какие-то истинные сторонники и остались. Это было о чем-то другом. О чем-то больном, искаженном, играющем на той струне, что причиняет больше всего боли — если ты потерял кого-то, ты виноват. Ты был не готов. Все повторится, все всегда повторяется. Если не хочешь никого больше потерять — начинай готовиться.       После чтения таких книжечек кто угодно лишится рассудка, не говоря уже о тех, кто до сих пор справлялся с утратой.       — А Драко? — спросила Гермиона, с удивлением обнаружив, что в открывшейся двери показался не Драко, а Янус Тики.       — Полагаю, он сейчас вьется, как уж на сковородке, — хмыкнул Янус, присаживаясь на стул и раскладывая на столе возле кушетки бумаги с информацией о ее лечении и несколько колб, заполненных мутноватой жидкостью. Увидев вопросительный взгляд Гермионы, он подумал, что похоже, все-таки стоит дать пояснения. — Его вызвал совет по этике. Руководство больницы заинтересовало количество статей о том, что у него роман с его пациенткой.       Поняв, что речь идет именно о ней, Гермиона издала неловкий и смущенный «ой», покраснела и опустила глаза. Едва ли Драко был таким сердцеедом, что помимо подыгрывания ей в этом любовном розыгрыше, успел закадрить кого-то еще.       — Не переживай, он разберется. Не первый раз, — хмыкнул Янус.       Первым делом Гермиона подметила, что ни в одной реплике не было вопроса о том, а как обстоят дела на самом деле. Он сдерживал рамки приличия и не считал верным говорить о таком с пациенткой? Он уже успел задать все интересующие вопросы Драко? Может, ему просто не было интересно.  Все-таки, должны были в магическом мире быть люди, которым не слишком интересны все эти статьи бесконечной желтой прессы. Во вторую очередь, прокрутив диалог в голове снова, Гермиона заметила эту сказанную между делом ремарку «не в первый раз». Но Янус явно не был расположен к задушевным беседам и разговорам о личном, так что, что именно под этим имелось в виду, стоит узнать у самого Драко. Она не была уверена правда, что такой шанс представится — словно после поездки в Хогвартс Драко ее избегал. Вот уже несколько ее визитов к врачу они не пересекались, а когда до или после встречи с врачом она хотела заглянуть к нему и миролюбиво узнать, как идут дела, кабинет оказывался заперт. Памятуя, что он не слишком любит внезапные ее визиты, она даже успела отправить сову, спрашивая о разрешении воспользоваться его библиотекой, но ответа так и не дождалась.       Может, с этой комиссией по этике все как раз и было связано — в который раз ему приходилось разбираться с проблемами, появившимися в его жизни исключительно из-за Гермионы, но почему-то ей казалось, что дело вовсе не в этом. А все эти нападки от кого бы то ни было для Драко вообще были скорее легкой разминкой вроде ментального тенниса, так что едва ли он проводил дни, готовя свою позицию для комиссии.       В тех колбах, которые Янус принес с собой, была заготовлена новая порция лекарства, неплохо сработавшего в первый глаз. Выпив содержимое трех колб, смешанное в одном стакане, Гермиона отправилась в магический сон в выделенной на ближайшие часы палате, а Янус, позвав одну из помощниц, чтобы оставить ее приглядывать за пациенткой, покинул палату.       Поначалу, кажется, не снилось ничего. Потом одна за другой стали мелькать детали, словно витраж, собранный из далеких и тусклых воспоминаний, что удалось выцепить откуда-то издалека.       Ромашка на ладошке. Медовый вкус зажатого губами клевера. Такой смешной Гарри с поломанными очками. Накрахмаленная белая рубашка. Мяуканье потерявшегося возле дома котенка. Колючие мамины розы. Загадочное письмо с бордовой каучуковой печатью. Шелест чистого пергамента. Запах только открытых чернил. Ощущение тяжелого котелка в руках. Первое сжатие палочки в руках. Усы на губах юного Рона, появившиеся от пены сливочного пива. Последняя страница книги, дочитанная в темноте. Поворот в танце под оглушительную музыку. Чьи-то руки, нежно заплетающие ей косички из непослушных волос. Ненавязчивый запах мяты.       Калейдоскоп осколков закручивал ее сознание в вихре со все нарастающей скоростью, словно она стояла в самом центре урагана, разрушающего все вокруг и пронося рядом лишь обломки чего-то, бывшего реальным и важным прежде. А потом не осталось ничего.       Первым появилось ощущение. Удивительное ощущение душевного тепла. И она чувствовала, что не ощущала такого тепла прежде. Не ощущала прежде ни в забытой прошлой жизни, ни в нынешней. Это было просто квинтэссенцией всего хорошего, что мог только ощущать человек и при этом… никаких забот? Гермиона не была уверена, что так бывает.       Потом добавились запахи. Аромат яблочного пирога. Нотки крепкого чая, словно он был прямо у ее носа. Запах мяты. Тонкий, ненавязчивый, но он совершенно точно там был.       После пришли ощущения. Ощущение того, как солнце грело ее лицо, подставленное к окну. Как она жмурилась, из-за ярких солнечных лучей, светящих не только на лицо, но и прямо в глаза. Как руки грела чашка с горячим чаем, зажатая в ладонях. Как теплый свитер сползал с плеча, оголяя его, но холодно не было. Как она искренне смеялась.       И последними пришли звуки. Помимо ее собственного смеха, искренний смех мужчины, что был, кажется, совсем рядом. Только протяни руку и сможешь дотронуться. Ощутить, с кем у нее так хорошо получалось делить тепло. Там же были приглушенные звуки Лондона, словно жизнь остановилась только у нее с мужчиной, делавший ее такой счастливой. Там, за окном, на бесконечных улочках, продолжалась самая обычная жизнь, и никто из прохожих, занятых своими делами, не представлял, какое огромное счастье разливалось по телу двух человек в одном из самых обычных домов.