Маленькая поющая блёстка

– Должно быть, – говорит Себастиан, – должно быть очень грустно осознавать, что все песни о расставаниях написаны о тебе и твоем бойфренде. Все песни о расставаниях, разбитых сердцах и неуемных страданиях, добавляет Себастиан. Он сидит на крае ванны, смотрит, как Курт умывается. Гель глубокого очищения, скраб, тоник, увлажняющий крем – Курт не оставляет своим сальным железам ни единого шанса проявить себя с худшей стороны. Курт не оставляет себе ни единого шанса показаться неидеальным. – И, наверное, – Себастиан притворяется, что тщательно что-то обдумывает, поглаживая подбородок, – ещё грустнее осознание того, что ты сам эти песни и пишешь, да, хороший? Курт только передёргивает плечами. Он смывает грим после выступления, соскребает с себя тональник и подводку, хайлайтер и консилер. На Курте был, кажется, весь арсенал магазина косметики, не досчитались только той винной помады, как в осенней коллекции Дольче с напыщенными византийскими мотивами, вышитыми золотыми ликами на платьях, напоминающих рясы, и коронами на собранных волосах. У Курта вместо винной помады – искусанные губы, вместо рясы – халат, оставшийся со времен проживания в лофте, вместо золотой короны – венец из репейника и «я перезвоню тебе позже». Вместо тяжелых золотых украшений Курт носит бейсболку отца, создавая иллюзию для самого себя, что так его ни за что не узнают папарацци. – Ну как, – тянет Себастиан, – Рейчел поздравила тебя с днём рождения? Курт вглядывается в свои синяки под глазами. Голос Себастиана превращается в белый шум, назойливый голос диктора, который комментирует каждое его действие. С таким же успехом Себастиан мог бы сидеть на его левом плече и нашептывать ему планы по уничтожению вселенной и созданию бомбы, которую можно было бы сбросить на все этих обидчиков. – Ага, – бурчит Курт. – Пожелала счастья в личной жизни и долгих лет жизни. Ну и всё такое. Себастиан понимающе улыбается. Конечно, она не позвонила. Как и Сантана. Как и Мерседес, которая предпочла написать слезливый пост об их дружбе в инстаграм. Курт, конечно, их простит. Он даже не злится. Он вроде как привык, что ему их дружба нужна немного больше, чем им. Себастиан слишком привык обижаться за Курта: он только успевает придумывать новые обидные прозвища для Рейчел и Сантаны, огрызаясь на каждое их слово, как пёс, бестолково защищающий своего хозяина от нападающей на него стены. У Себастиана всё болит за Курта: кисти рук от бесконечных репетиций и гитарных переборов, горло – от раздирающих его слов, спина – от сгорбленных плеч, голова – от чужого бормотания под ухом. Курт идёт в спальню, и Себастиан плетётся за ним. В тишине Себастиан громко стучит пятками по холодному полу, и Курта странно успокаивает этот звук. Они не включают радио и телевизор. Слушать собственный голос, горланящий о недавних больных вечерах и до сих пор незализанных ранах, невыносимо и неправильно. Курт поёт о своём горе, и оно становится чужим, больше не принадлежащим ему. Он делит его на всех, за кого цепляется его песня, но ему не становится легче. Себастиан падает на кровать рядом с ним, и Курт только вздыхает. Они поворачивается друг к другу, лицом к лицу, и Курт как будто издали наблюдает, как его собственная рука с ногтями, выкрашенными в ярко-красном, цепляется за плечо Себастиана. – Спасибо, что болтаешь за нас двоих, – говорит Курт наконец. – Кто-то должен это делать, – чуть пожимает плечом Смайт. – Иначе ты свихнёшься быстрее, чем допишешь новый альбом, а этого никому из нас не хотелось бы. Город за окном дышит криками и шумом машин, и Курт вдыхает вместе с ним. Себастиан рядом, не умолкающий ни на минуту, кажется единственным стабильным и близким во всём происходящем дерьме, и Курт рад ему больше, чем когда-либо был рад кому-то рядом с собой. Иногда Курту кажется, что гораздо проще было бы свихнуться, но потом Себастиан берёт его за руку, и Курт придумывает тысячу новых метафор о том, как золотые короны превращаются в терновые венцы.