Связь fear

Наверно, Финдекано так и не решился бы признаться отцу, но тот сам завел этот разговор. И только что сообщил, что счастье сына ему важнее политики. Если и пробовать наладить какое-то подобие доверительных отношений, то сейчас — лучший момент. — Они связаны… отец, — тихо, но четко произнес Финдекано. — Я надеялся… Великие Валар! — выругался Нолофинвэ, не находя слов. — Финдекано, но… Надеялся? На что, интересно? На то что fea сына была связана с девой, которая погибла или бросила его? Неужели, кто угодно и даже вечное одиночество в его глазах лучше, чем сын полубрата, давнего соперника за власть? Или Нолофинвэ тоже считает, что между мужчинами не может быть супружеской любви, что все это — наваждение Моринготто? — Я люблю Майтимо с самого детства, отец, — подчеркнул Финдекано, невольно начиная злиться. О, конечно же, сейчас скажет, что Арда и тогда была искажена! — С самого детства любишь Майтимо, — машинально повторил тот. Прошелся по залу, глядя не на сына, а куда-то внутрь себя, словно пытался уложить в голове услышанное. - Руссандола. Старшенького, значит. Нельяфинвэ. Если отец и так обо всем догадывался — по крайней мере, подозревал до рождения Эрейниона, — то почему с таким ошарашенным видом повторяет имена Майтимо? Ему так проще сдерживать рвущуюся с языка брань? Нолофинвэ встряхнул головой, принял преувеличенно бодрый вид и даже выдавил из себя кривое подобие улыбки. — Что ж, могло быть и хуже, верно? — Мм? — не понял Финдекано. С его-то точки зрения, Майтимо был самым лучшим, и потому любой другой избранник или избранница были бы, естественно, хуже. Но обычно «могло быть и хуже» имеет совсем другой смысл. А уж какой логикой руководствовался отец — кто его поймет! — Я боялся, что это будет Тьелкормо, — пояснил Нолофинвэ. Теперь настала очередь Финдекано подбирать челюсть. Тьелко? Этот балбес, наглец и ветреник? Самовлюбленный источник неприятностей?! Как вообще можно было подумать, что он влюблен в него?! И вообще, разве они с Ириссэ стали бы отбивать друг у друга возлюбленного?! Отец не знал о чувствах Ириссэ, но с чего он вообще взял? — Мы с Тьелко просто друзья, — выдавил Финдекано. А еще у меня от него ребенок. Эта мысль вдруг показалась ему забавной, словно косвенно подтверждала опасения отца. Но потом он вдруг вспомнил странное недоверие Нолофинвэ к Тьелко после рождения Эрейниона. Финдекано тогда изводил себя опасениями, что отец догадался об Ириссэ, но тот, похоже, думал совсем о другом. Боялся, что Тьелко приревнует Финдекано к неизвестной деве и навредит их ребенку? Как не стыдно подозревать родного племянника в чем-то подобном! Тьелко — не такой! — Хорошо, — подытожил отец. — Майтимо… ммм… достойный нолдо. Сердце Финдекано сбилось с ритма, трепыхнулось в груди как птенец. Значит, отец одобряет его выбор? По крайней мере, понимает его? Нолофинвэ ведь всегда нравился старший племянник: за его серьезность и ответственность, за добрый, заботливый нрав и благородство духа. Нужно было довериться отцу раньше. Наверно, если бы отец точно знал, что Финдекано не влюблен в шебутного и вздорного Тьелко, то был бы лучшего мнения о его благоразумии. Может, и не стал бы ничего запрещать тогда… — Но в Химьярингу я тебя не отпущу, — предупредил Нолофинвэ. Финдекано почувствовал, как каменеет лицо. Не отпустит — конечно же. Как он мог забыть! Как он мог надеяться, что отец поймет! Не в благоразумии, не в чувствах Финдекано же дело! Нолофинвэ решил держать его при себе, а все остальное не имеет значения! — Тем более, я слышал новые донесения о варгах. И в Дортонионе неспокойно, — добавил Нолофинвэ. И чтобы пояснения не звучали как оправдания, он произнес их подчеркнуто жестким тоном. Нет, этот эльда не был бесчувственным, но он намеренно давил в себе все чувства к сыну! Чтобы не показать ни тени слабости, чтобы не дать ни шанса надеяться, что есть смысл уговаривать! А король тем временем продолжал разговор, словно не замечая, что он перестал быть доверительным. — Знаешь, когда-то давно… мне казалось, что я влюблен в одного нолдо… Много позже я встретил Анайрэ и понял, что это было скорее восхищение его красотой и талантами, желание, чтобы он заметил меня по-настоящему. Это была не связь между двумя fear… — вспоминал он. В другое время, года на три раньше, Финдекано непременно оценил бы доверие отца. Тот редко говорил о своих чувствах, тем более таких, которые делают эльда уязвимым. Невзаимная приязнь, равнодушие того, кем восхищаешься. Романтические чувства к мужчине, пусть даже в итоге оказавшиеся не связью двух fear, а чем-то более обыденным. Это не то, о чем можно сболтнуть между делом. Финдекано был бы рад услышать, что это не он один такой, неправильный. Отец делился очень личным. Он тоже делал попытку к примирению — вот только ничего он не добьется, пока удерживает Финдекано насильно! — Я понимаю, чем тебя привлек Майтимо. Сыновья Фэанаро хороши собой, смелы, интересны. Они неуживчивы и легко… забывают об остальных, — продолжал Нолофинвэ, стараясь избегать резких выражений. Таких, как «предательство». — Но друг за друга они горой. И тебе хочется, чтобы их верность, сплоченность распространялись и на тебя… А знаешь, я не буду тебя переубеждать. Майтимо всегда хорошо к тебе относился. Он явно считает тебя за одного из «своих»… Взгляды Финдекано и Нолофинвэ встретились, и тот замолчал, заметив выражение лица сына. Я не хочу тебя слушать. Мне не интересно твое мнение. Мне не нужно твое благословление и одобрение. Ты всего лишь король, правитель. Ты вправе приказывать, но чувства твоих подданных тебя не касаются. Нолофинвэ сощурился. Лицо, смягчившееся во время беседы, снова приняло привычное строгое, королевское выражение. Что-то было в его глазах: чувство, желание, может быть, просьба. Просьба уступить, все забыть и вести себя как прежде, до их ссоры — но при этом следовать всем запретам, да? Никогда! Пусть не делает вид, что сожалеет. Пусть не притворяется, что ему больно от отчужденности сына. Нолофинвэ сам все испортил — и он же может все исправить в любой момент. Отменить запрет — просто отменить этот моринготтов запрет, и речь даже не идет о Дор-ломине или Неврасте! — Я могу идти, мой король? — холодно поинтересовался Финдекано. Нолофинвэ поджал губы, но кивнул. Нет, Эрейнион, милый Сильмарилл, король не сожалеет. Ему не нужен шанс отступить достойно, ему нужна только победа: полная и безоговорочная. Разгромная. Чтобы у проигравшей стороны не осталось ни гордости, ни надежды, ни права ненавидеть захватчика. Не дождется! Время «взаперти» тянулось медленно. Финдекано больше не разрешал Эрейниону упрашивать нолдорана отпустить их на волю. Хочет ребенок — пусть едет один. Может, и глупо, но он был не готов снова заставить себя переступить через гордость. Фэанарионы навещали его, но не так часто, как хотелось бы. После поездки с Тьелко в Фалас прошло почти два года, прежде, чем явился Карнистир. Этот нолдо не любил путешествовать. Точнее, не любил бывать в гостях: на земле или в доме, где единовластный хозяин — не он, и даже не один из его братьев. Вот и на Запад, к Финдекано, он прежде не ездил. И сейчас бы не появился, но так уж вышло, что оказался поблизости — в Бретиле. В бретильских лесах жило племя эдайн под владычеством госпожи Халет. Когда-то этот народ, называемый теперь халадинами, пришел с Востока. Некоторое время они пробыли на земле Карнистира, но после нападения орков предпочли перебраться еще западнее. Лорд Таргелиона и госпожа Халет были знакомы недолго, но, судя по облетевшим Восток сплетням, — близко. А теперь, спустя почти полвека после ухода халадинов из Таргелиона, госпожа Халет умерла в положенный для эдайн срок. И Карнистир решил съездить на ее могилу. — О… — только и мог сказать Финдекано, услышав о цели поездки. Сплетни о Карнистире и Халет он слышал, но кузен не очень-то походил на того, чье сердце разбито. Какие слова утешения подойдут в такой ситуации? — Хоть ты не начинай! — прорычал Карнистир сквозь зубы. — Почему вы все уверены, что я был в нее влюблен и теперь страдаю? — Эээ… Финдекано эту версию слышал от Тьелко и Макалаурэ. Первый славился привычкой сочинять нелепости, а второй — менестрель, и этот мог увидеть красивую любовную историю даже в пьяной моряцкой драке. А хоть какие-то обоснованные причины были? Он понятия не имел. — У госпожи Халет характер был тебе под стать. Не то что бы Финдекано хорошо знал ее, но все же — соседи. Виделись несколько раз, беседовали. Решительная дева была, диковатая, но интересная. И очень гордая и своенравная. Родилась бы среди эльдар — точно была бы нолдиэ! Бледные щеки Карнистира залил румянец. Но это свойство, обычно с головой выдающее смущение, стыд за вранье или гнев, в случае с Карнистиром не работало. Он легко краснел по любому поводу и без него. В определенной мере даже удобно — в смысле, собеседнику ничего не понятно. — Она была невыносимой дерзкой нахалкой, твердолобой как стадо баранов! — возмутился Карнистир. Он с досадой пнул ножку стола. Посуда зазвенела, а хрустальная чаша для фруктов на высокой тонкой ножке подкатилась опасно близко к краю. Карнистир, как ни в чем ни бывало, перехватил ее и пододвинул ее к центру стола. О чем и речь. Кое с кем может ужиться либо такая, либо обладательница беспредельного терпения. — Но какая была бы красивая романтичная история, — примирительно сказал Финдекано вместо этого. Он был уверен, что Макалаурэ уже начал накидывать что-то возвышенно-печальное, для арфы, о тоске эльдарского воина, стоящего у могилы девы, где уже распускаются первые незабудки. — Эта женщина не имела ничего общего со словом «романтично», — отрезал Карнистир. — Ладно, ладно, я понял, — уступил Финдекано. — Ты не страдаешь, я не сочувствую. Он сменил тему, но вскоре разговор снова вернулся Пришедшим Следом — на этот раз к Хадору Златовласому, Владыке Дор-ломина. Карнистир уже был в курсе: Майтимо или Тьелко разболтали — вот кто их просил! Оно, конечно, понятно, что о нем, о Финдекано, заботились. Карнистир не сделал бы крюк на запад, от Бретиля до Барад-Эйтель, если бы не знал, что сам Финдекано неизвестно когда выберется его навестить. Но до чего же неприятно, когда уже столько эльдар в курсе его унизительного положения! — Ты должен отомстить этому Хадору, — безапелляционно заявил Карнистир. Он растопырил пальцы и медленно сжал их в кулак, показывая, что Финдекано должен раздавить противника медленно и с наслаждением. Прежде Финдекано был весьма расположен к молодому вождю хитлумских эдайн. Приятный вежливый мальчик, на глазах превратившийся в спокойного и честного мужчину, от которого за лигу веет надежностью. Зная о кратком сроке жизни эдайн, Финдекано старался не слишком привязываться к ним, и для Хадора исключения не делал, но относился к нему с приязнью и уважением. Теперь же… Финдекано больше не ездил в Дор-ломин, и о состоянии тамошних дел узнавал из третьих рук, но пока там, вроде как, все было нормально. Хадор справлялся. Может, не лучше самого Финдекано, но и не хуже. Или пока последствия его ошибок не проявились, все же времени прошло немного. Хадор очень старался оправдать оказанное ему доверие. Не разъезжал по всему Белерианду, занимался только Дор-ломином. Ревновать к чужим успехам — это глупо и недостойно, и Финдекано старался задавить в себе это чувство. Но лучше бы Хадор не справился. И отец увидел бы, что был несправедлив, обвиняя Финдекано в недостаточной заботе о земле! Однако у Хадора все было хорошо. Нолдоран был доволен его успехами. Самому Хадору, понятное дело, никто не объяснял истинных причин смены лорда. Злополучный Драконий шлем сослужил здесь добрую службу: Хадор мог подумать, что Финдекано уже тогда планировал передачу земли. И отдал ему шлем как венец, как символ власти и, в то же время, вассалитета. Шлем — не корона, его носит воин, защитник, тот, кто верно служит королю, рискуя головой. И все же Хадор что-то заподозрил или до него дошли слухи, гулявшие при дворе нолдорана. Все-таки, он вырос среди эльдар, знал их порядки и должен был понимать, что не все так просто. Когда Хадор появлялся в Барад-Эйтель, Финдекано старался избегать разговоров наедине, где тот мог задать ему прямой вопрос. Но в целом у него сложилось впечатление, что Хадор стесняется или ожидает его гнева. Мысль, что Хадор догадывается, что у Финдекано отобрали Дор-ломин, злила. Но какой смысл злиться? — Это было не его решение, — подавив тоскливый вздох, возразил Финдекано Карнистиру. — Не будь таким жалостливым, — фыркнул тот, презрительно скривив губы. — Он понимал, что происходит, и мог отказаться. Финдекано пожал плечами. Может и понимал, но отказаться-то как он мог? Хадор давал вассальную клятву нолдорану и должен исполнять его волю. Если уж сам Финдекано, сын Нолофинвэ, не смог его переубедить, то какие шансы были у постороннего, двадцатишестилетнего юноши? — Ты должен расправиться с ним тихо и аккуратно. Кто далек от политики, ничего не поймет. А тем, кому надо, ты покажешь, что тебя нельзя так просто отодвигать. Пусть увидят, что с тобой нужно считаться! Карнистир грохнул кулаком по столу, и чаша для фруктов снова заскользила по шелковой скатерти. — Хватит двигать посуду, кузен. Давай лучше выпьем. Гляди: бритомбарское белое… Маневр не удался. Карнистир выхватил у него из рук бутылку, разлил вино по бокалам и продолжил подстрекать к раздору. — Не хочешь мстить, тогда прижми его! Заставь подчиняться, покажи, кто тут внук самого Финвэ, а кто — пришлый бродяжка! Эдайн должны быть благодарны, что им позволили… — Так, хватит, — решительно оборвал его Финдекано. В Первом Доме не особо уважали эдайн, и это их право, но такие высокомерные речи Финдекано были неприятны. Особенно если учесть, что род Фэанаро позволял себе презирать даже эльдар, если те не нолдорской крови. Или не только нолдорской. Потомки ваниарской девы, например. — Я не говорю о Халет, ты не говоришь о Хадоре. Карнистир скривился, фыркнул, но ссориться не стал. Растянул губы в ухмылке. — Вот видишь. Можешь же, когда хочешь. Потом они пили бритомбарское, за ним — таргелионское, обсуждали букет и глубину вкуса, плавно перешли к разговорам о сортах винограда и выращиванию продуктов вообще. Обменялись бесценным опытом лордов земель с теплым, но капризным климатом, а затем повели беседу об искусстве, языках и поэзии. В итоге прониклись глубоким уважением к интеллекту собеседника. Правда, наутро стало казаться, что они несли отборную чушь и изрекали банальности, но право же, какие это мелочи. Главное, что они хорошо провели время. Через год после Карнистира в Барад-Эйтель ворвались, как потоки лавы, огневолосые близнецы. Как и их братья, не потрудились известить о своем приезде, зато потребовали немедленно бросить все дела и заниматься только гостями. Финдекано пришлось отменять давно запланированную поездку, отправлять письма с извинениями. Хорошо еще, что нолдоран о его планах не знал и не мог упрекнуть, что из-за фэанарионов он и здесь делает мало полезного. Воспоминания о времени с Амбаруссар были покрыты густым винным туманом. Они пили — столько даже Карнистир не пьет! Финдекано не часто позволял себе напиваться: то дела, то не с кем. И раз уж кузены приехали и оторвали его от дел, он просто пользовался возможностью отвлечься и забыть об унылой жизни и проблемах с отцом. Это вовсе не фэанарионы плохо на него влияли. Они отправились гулять и скакали наперегонки по городу: ночью, когда улицы были пусты. Потом выехали за пределы Барад-Эйтель и не возвращались два дня, но держались поблизости, так что запрет не был нарушен. Нолофинвэ ругался: после приезда племянников он сына трезвым не видел. Пытался завалить его делами, угрожал запереть в крепости. Тогда Финдекано повелел притащить в свои покои вина и закуски, сам заперся с близнецами и выставил у двери своих верных. Там теперь месяц можно было жить, благо все необходимые комнаты и балкон для прогулок у них были. Нелепый, мелочный, «детский» бунт, но как же легко и дурманяще весело становилось от него на душе. Все равно ведь, от того что ведешь себя как подобает взрослому, ничего не меняется. Они втроем пили. Пели. Обсуждали что-то интересное, но Финдекано, хоть убей, не мог вспомнить, что именно. Смеялись — очень много, до слез смеялись. Нолофинвэ послал к ним Эрейниона — знал, что Финдекано не оставит сына стоять за запертой дверью. Тот честно пытался уговорить папу перестать ребячиться, но потом сбежал от них. А Финдекано всего лишь тискал его за щечки, и хвастался близнецам, какой у него милый мальчик. А, ну еще, при дядюшках назвал его запрещенным детским прозвищем, Эленинкэ — но так ведь он же извинился. Через дюжину дней Нолофинвэ не выдержал. Встал перед дверью и довольно громко, чтобы было слышно с той стороны, отчитал его, не стесняясь племянников. — Твое поведение не подобает принцу! — припечатал он. Финдекано открыл дверь и высунул голову. Лохматую: с утра не успел причесаться, а утро у них с Амбаруссар в эти дни наступало после полудня. — На-пле-вать! — весело пропел он и захлопнул дверь перед носом нолдорана. Высокая, тяжелая створка громыхнула, и Финдекано это почему-то показалось особенно смешным. И значительным. Словно был некий глубокий смысл в том, чтобы прекратить стараться не накалять конфликт, договориться с Нолофинвэ — а наоборот, разозлить его. — Финдекано, отопри дверь немедленно. Это приказ твоего короля! — взъярился Нолофинвэ. Его голос, полный сдерживаемого, пока контролируемого гнева, казалось, проникал прямо в разум, безо всякого осанвэ. — Отопри. Дверь! — Штурмуй! — заорал Финдекано в ответ. Он засмеялся, и Амбаруссар подхватили этот смех. Финдекано вдруг захотелось показать отцу, как именно нужно штурмовать. Он рванул висевший на стене меч, подаренный кем-то из верных лет двести назад. После рождения Эрейниона оружие со стен убрали, но полвека назад, когда мальчик вырос, вернули. Гравированный тонким узором клинок служил скорее украшением, но был вполне пригоден для битвы. Он хранился отдельно от ножен, на специальном креплении на деревянном щитке. Немного неловкий от выпитого вчера вина, Финдекано дернул рукоять меча слишком сильно, и тот сорвался со стены вместе со щитком. Деревянный резной круг с грохотом покатился по полу, вызывая у близнецов еще один приступ хохота. Финдекано тем временем велел им посторониться, разогнался, насколько позволяли размеры комнаты, подскочил и пробежав несколько шагов прямо по двери, вонзил клинок в ее верхнюю часть. Дверь в его покоях была крепкая, но против нолдорской стали не устояла: клинок вошел почти по самую рукоять. А сам Финдекано, потеряв разбег, шлепнулся на спину с высоты больше своего роста. Он попытался сгруппироваться в воздухе — но все же не стоило столько пить вчера. Ему почти удалось уберечь голову: упал сначала на спину, а потом, когда от удара вышибло дух, стукнулся затылком о каменный пол. — Астальдо, ну ты дурно-о-ой! — взвыл, ухохатываясь, один из близнецов. Кажется, Питьо. — Ты живой, вообще?! Финдекано выругался и открыл глаза. Все расплывалось, но через пару мгновений получилось сфокусировать взгляд на длинных рыжих прядях, свесившихся у него перед лицом. Медные волосы, сияющие серебром глаза, идеально вылепленный мускулистый торс — обнаженный, с белой кожей, покрытой на плечах бледными веснушками. Как это зрелище походило на сны, где Майтимо склоняется над ним, чтобы поцеловать и… и не только поцеловать. Всякий раз Финдекано благодарил Валу Ирмо за такие грезы и, наверно поэтому, тот баловал его ими часто. Но вот в реальности что-то подобное ему пока не светило. — Э, нет, дорогуша, — Финдекано погрозил Телуфинвэ пальцем. — Меня не проведешь. Питьо тем временем выхватил свой меч и с воплем «За Первый Дом!» тоже понесся штурмовать дверь. Как и Финдекано, взбежал вверх и вонзил клинок, но сумел перекувыркнуться. Был бы трезв, все прошло бы отлично, а так сделал слишком сильный толчок, лишние четверть оборота, и брякнулся на спину рядом с кузеном. Тельво окинул обоих кислым взглядом и прикрыл лицо рукой — с размаху, по сути, ударил себя же ладонью. — И дядя считает, что это мы плохо на тебя влияем?! — всхлипнул он сквозь смех. Нолдоран за дверью нелестно высказался о пьяных оболтусах, до разума которых не достучаться, и удалился. Когда вино закончилось, близнецы собрались уезжать, и Финдекано вышел из добровольного заключения, отец комментировать случившееся не стал. Всем видом выражал неодобрение и разочарование, но через пару недель остыл, тем более, что за все эти годы упрекнуть Финдекано, кроме долгой попойки, больше было не в чем. Потом почти два года никто из фэанарионов не приезжал. Наконец, Майтимо написал, что собирается по весне в Барад-Эйтель, но планы изменил Нолофинвэ. Он созвал к себе всех племянников: и Первый, и Третий Дом. — Пришло время нанести решающий удар Моринготто. Мы должны собрать войска и взять Ангамандо, — объявил он. Финдекано покосился на сидевших за столом кузенов: никто из Первого Дома не выглядел удивленным. Лица непроницаемы, замкнуты. Шестеро сверлили взглядами старшего, а сам Майтимо спокойно взирал на Нолофинвэ и будто ждал продолжения. Арафинвионы разделились: Ангарато и Айканаро решительно кивнули, а Артафиндэ и Артаресто непонимающе переглядывались. Что же до Артанис, то она и вовсе не соизволила приехать в Хитлум. Сам Финдекано не хлопал глазами только потому, что отец предупредил его о своих планах за два дня. Поставил перед фактом, заявил, что ожидает его помощи, дал инструкцию, как себя вести на совете и только потом вспомнил, что можно поинтересоваться и мнением сына — хотя бы для приличия. С одной стороны, Финдекано не горел желанием начинать новую битву. Сейчас осада Ангбанда надежно сдерживала силы Моринготто. Да, единичные вылазки случались, но сил нолдорских пограничных стражей хватало, чтобы быстро расправляться с врагом. Эндорэ — не безопасный Аман, но в целом, последние три века были мирными. К чему лишние жертвы? И так ведь все не плохо! Вот если бы Враг напал, как в прошлую битву — на Дортонион, например, — Финдекано бросился бы на помощь кузенам, не задумываясь. А так, по собственному почину… Но у Моринготто — Сильмариллы. А у Майтимо — Клятва. Ради Майтимо-то что не повоевать! Финдекано хотел помочь любимому сбросить давящий груз Клятвы, и всем остальным фэанарионам дать шанс вернуть их наследство. А когда Майтимо исполнит свой долг перед Фэанаро, забудет о вечной войне, перестанет бояться искажения — вдруг тогда он станет иначе смотреть на связь их fear? Финдекано обязан попробовать! — Одних только сил нолдор не хватит, — отозвался он. — Нам потребуется помощь фалатрим и эдайн… Что Хадор, получил прекрасный Дор-ломин: готовенький, ухоженный, цветущий?! Надо было предположить, что нолдоран однажды потребует платы! Приведешь свои войска как миленький! Финдекано постарался прогнать злорадные, недостойные мысли и сосредоточиться на деле. — И синдар, и наугрим, если получится их убедить, — добавил он с сомнением. — Именно, — кивнул нолдоран. — Убедить. Это то, что у тебя хорошо получается. Финдекано нахмурился. Может, Майтимо и Карнистир найдут, что предложить наугрим, но синдар — дориатцы в первую очередь, — крайне неохотно шли на переговоры. А ведь их королева Мелиан, майэ, была бы невероятно полезным союзником. Нолдор много веков прожили бок о бок с Валар и майяр, но мало знали о том, как с ними воевать, как их убивать и захватывать в плен. Но нолдор, фалатрим, эдайн и наугрим — это будет уже достаточной силой. Они сравняют Ангамандо с землей! И вот, когда все нолдорские принцы собрались на королевском совете, Финдекано не сомневался, какое решение будет принято. Если Второй и Первый Дом готовы сражаться, то уже не важно, чего хотят арафинвионы, все равно им придется подчиниться воле короля. Да и без королевского приказа: не бросят же они своих. Удивив всех неожиданным предложением, Нолофинвэ завел длинную речь, расписывая свои аргументы. Говорил о накопленных силах, о союзниках, о крепостях, лошадях, мечах и доспехах. — Пришла пора сделать эти земли по-настоящему мирными и безопасными. Чтобы вы все могли спокойно заводить семьи и растить детей. Мы не можем вернуться в Аман. Эндорэ стало нашим домом, и настало время навести в доме порядок, — заключил он. Если про оружие нолдоран говорил больше для фэанарионов, то последние слова о мире и семье обратил к Артафиндэ и Артаресто. — Неподходящее время, — заявил Майтимо, едва нолдоран дал понять, что высказался. Нолофинвэ сощурился. Близнецы-арафинвионы скривились, а фэанарионы продолжили старательно делать каменные лица. Повисла пауза. — Почему? — спросил Финдекано, раз уж никому из родичей гордость не позволяла задать вопрос вслух. Разве не фэанарионы более всех заинтересованы в нападении на Ангамандо? Разве не Майтимо больше всех говорил, что они должны больше внимания уделять войне и врагу, а не расслабляться, думая, будто в безопасности? — Рано, — спокойно пояснил Майтимо. — Эдайн не так давно поселились в Белерианде, их численность еще не велика. Они быстро плодятся, и через полвека-век, возможно, будут представлять более весомую силу. К тому же, они все еще прибывают с Востока, из-за Эред Луин. Там власть Моринготто сильна… — Именно поэтому мы должны помочь им! — не выдержал Ангарато. — Защитить… — И поэтому, — ровным тоном, будто не заметив, что его перебивают, продолжил Майтимо, глядя только на нолдорана, — нам не следует вступаться за эдайн сейчас. Пусть познают жестокость орков, пусть сбегут сюда, под нашу защиту. Тогда против Моринготто они будут драться смелее и беспощаднее. Финдекано — и не он один, — оторопело уставился на него. Какие ужасные, безжалостные слова! Разве можно относиться к детям Эру как к племенному скоту, как к оружию, вещи?! Эру замыслил, что эльдар помогут Пришедшим Следом, а не будут их использовать в своих целях, да еще и так цинично! Это преступно и недостойно! И бредово! Совершенно не похоже на Майтимо, тот никогда бы не сказал так! Если бы Финдекано не слышал его слов собственными ушами, ни за что бы не поверил. «Что ты несешь?!» — хотелось ему выкрикнуть, но он сумел сдержаться. И вообще, это попросту оскорбительно — думать, что Второй Дом купится на такую нелепую, шитую белыми нитками отговорку! Наверняка фэанарионы просто не хотят, чтобы это было инициативой Нолофинвэ, вот и надавили на старшего. А тот почему-то решил им уступить. Наверняка Тьелко, Карнистир и Атаринкэ громче всех возмущались, что не пойдут воевать под началом нолдорана из Второго Дома. А у кузенов меж тем назревал скандал. Айканаро в голос обвинял фэанарионов в трусости и глупости. Карнистир побагровел, схватил кубок и стал подниматься из-за стола: то ли плеснуть в лицо, то ли съездить им противнику в челюсть. Обратно его усадили Макалаурэ и, как ни странно, Тьелко. Нолофинвэ прекратил играть в гляделки с Майтимо и призвал всех утихомириться. Его игнорировать не посмели. Все внуки Финвэ давно уже не были юнцами, а Эндорэ даже самых легкомысленных заставляет быстрее взрослеть, и разница между ними и дядей была незаметна. Но отец умел говорить весомо: так, чтобы его слушались. Ангарато, Айканаро и даже фэанарионы на время притихли и теперь лишь прожигали друг друга ненавидящими взглядами. «Как я люблю свою дружную любящую семью», — хотел съязвить Финдекано, но не успел. Артафиндэ вдруг тряхнул золотыми локонами и заявил, что тоже не видит смысла идти воевать. — А что вас не устраивает сейчас? — пожал он плечами, беспечно улыбаясь. — Что не устраивает?! Я скажу тебе, что меня… — начал Ангарато, перегибаясь через стол, словно хотел выплюнуть эти слова брату прямо в лицо. — Спокойнее, — оборвал его нолдоран. — Пусть выскажутся все. Артафиндэ снова улыбнулся и пожал плечами. Мол, я все уже сказал и, вроде бы, все меня поняли правильно. — Я бы дал войска, — высказался последним Артаресто. Он развел руками с таким видом, словно извиняется, но лишь из вежливости. А что ему сожалеть, он всегда поддерживал старшего брата, и сейчас не собирался изменять привычкам. — Но если идти, то всем, а без Первого Дома и их соседей-наугрим мы много не навоюем. Давайте подождем еще с полвека-век, раз им надо, а потом снова соберемся, обсудим… Его младшие братья, казалось, сейчас вскипят и заплещут вокруг кипятком. Финдекано поймал себя на мысли, что Артафиндэ мог намеренно высказаться столь легкомысленно, чтобы братья ссорились с ним, а не с гордыми и вспыльчивыми кузенами из Первого Дома. Фэанарионы же надменно взирали на склоку, которую сами же и вызвали, и не собирались в ней участвовать. Финдекано дождался момента, когда Майтимо отведет взгляд от нолдорана, и указал ему жестом на дверь. «Надо поговорить», — шепнул он в осанвэ, но привычно наткнулся на аванир. Впрочем, Майтимо и так его понял, кивнул. И как только нолдоран объявил об окончании «совета», направился к выходу. А вот Финдекано перехватил отец. Звал его в осанвэ, но Финдекано с мстительным удовольствием продолжал держать против него аванир. Нолофинвэ пришлось нагнать его и схватить за рукав, останавливая на полпути. Он был в ярости. Среди племянников скрывал это и даже пытался всех успокоить, но тому, кто хорошо его знает заметно: глаза чуть прищурены, челюсти стиснуты. — Переубеди фэанарионов, — потребовал король, когда остальные нолдорские принцы покинули зал. — Если у них опять гордыня взыграла, иди на уступки, пусть Руссандол сам командует восточным войском и их союзниками. Заставь их передумать, и тогда после победы… Я отдам вам с Эрейнионом Невраст. Слово короля.