Сказать или умереть

1994 год, где-то в Северной Италии       Всепожирающее пламя внутри угасло, и Шерлок думал, что станет легче. Он больше не злился ни на Джона, ни на Тревор. Он видел, что они просто друзья. Шерлок всё ещё с трудом воспринимал идею, что Ирен, Виктория и Вимини также считают его другом, но воспоминания о тех объятиях два дня назад омывали его тёплой отрадной волной.       Он не понимал, почему такой дружелюбный и общительный Джон избегает его. Их разговоры сводились к дежурным фразам. Но по большей части Джон в его присутствии молчал. Даже когда они бегали вместе по утрам. Для Шерлока их утренние пробежки остались единственной ниточкой, связывающей его с Джоном.       Во время бега он старался держаться позади, и в этом был особый смысл. Так Шерлок мог любоваться сильными ногами, широкой спиной и потрясающей задницей сколько угодно и не боясь быть пойманным. Так он мог игнорировать звенящую тяжёлую тишину между ними и представлять, что они просто бегут, а Джон держится впереди, потому что в лучшей физической форме.       На этой пробежке всё было как обычно: сухое приветствие, густое молчание, Шерлок за Джоном. Как вдруг, взбежав на холм, Джон резко затормозил, а Шерлок, пребывающий в грёзах относительно великолепного тела перед своими глазами, врезался в него на полном ходу. Джон ловко изогнулся, обхватил Шерлока руками, и им удалось не упасть. Всего на миг Шерлок весь прижался к предмету своей страсти. Его губы оказались в дюйме от взмокшего виска Джона, в нос ворвался терпкий аромат с нотками лаванды. Тот самый, который он вдыхал в тот злополучный день в комнате Джона. Шерлок мог бы сейчас уткнуться во влажные волосы, прижаться губами к темени, наклониться и провести языком по уху.       «Коснись меня, это так легко».       Джон замер. Он смотрел Шерлоку в глаза, потом перевёл взгляд на губы, всего на мгновение, но облизался, как тогда после абрикосового сока. Будто захлёбываясь от удовольствия.       «Джон, ты убиваешь меня. Просто коснись меня. Можно». Шерлок смотрел и вложил во взгляд всю открытость. «Давай».       — Прости… — сказал Джон. — Ногу свело судорогой, со мной такое бывает иногда.       Прозвучало так, что он извинялся вовсе не за внезапную остановку. Волшебство разрушилось, Шерлок отступил.       Не в силах что-либо ответить, Шерлок небрежно отмахнулся и побежал вперёд. Плевать, бежит Джон за ним или нет, перед глазами всё плыло.       Всё превратилось в пытку. Муки ревности сменились новой болью. До горечи во рту, до тошноты, до головокружения. Вот он — Джон, всеобщий любимец, рукой подать. Но это лишь обман зрения, потому что Шерлок прекрасно знал, как велика пропасть, разделяющая их.       Шерлок плохо читал эмоции людей. Почему Джон облизнулся, посмотрев ему на губы? Совпадение? Ведь они были на пробежке, вполне естественно, что у Джона пересохло во рту. Но этот взгляд грозовых синих глаз, это «прости». Боже, как сложно. Шерлок подумал, что, кроме Тревор, никто в целом мире его не понимал.       — Как ты понимаешь, что чувствуют люди?       — Я выучила по фотографиям, родители помогали. Запомнила наиболее частые жесты.       Шерлок понимающе кивнул. В какой-то мере он сделал так же. И на самых обычных людях это прекрасно работало. Но на более сложных образцах типа Джона или Ирен система давала сбой.       — А как ты поступаешь, если сигналы противоречивы? Или их вообще нет в твоём каталоге?       Тревор пожала плечами.       — Обычно спрашиваю напрямую.       Шерлок закатил глаза. Ну конечно, как вообще он мог спрашивать такое. Это же Виктория-«вы сейчас просто тупите или не расслышали?», Виктория-«ты злишься или тебе смешно?» — после того, как спросила человека о его походе в туалет. Да, у неё нет никаких сложностей.       Как он мог спросить Джона: «Ты хочешь меня или ненавидишь?»       Шерлок сам не знал, какой ответ его устроил бы. В каком-то смысле ответ «ты мне неприятен» даже более приемлем. Шерлоку не привыкать быть неприятным для кого-то, не привыкать жить с таким человеком под одной крышей (чего только стоил Майкрофт, пока не уехал в Харроу). Так можно было бы просто постараться отключиться и дождаться, когда Джон уедет обратно в Америку, всего-то четыре недели потерпеть. Не так уж долго. При мысли об этом сердце предательски сжалось.       А что если Джон хочет его? Нет, это невозможно. Как такой общительный, искренний, порывистый Джон не проявил ни одного признака, что Шерлок ему нравится? Джон не стеснялся выражать свои симпатии никому. «Как и неприязнь». Однако к Шерлоку он был равнодушен.       Как это понимать?       Джон ни с кем не был равнодушен, даже с продавцами в магазинах и уборщиками в барах. Но только с Шерлоком он держался отстранённо, словно скрывал что-то. Ненависть? Может, Шерлок так сильно раздражал его, но из-за того, что был сыном хозяев, и Джон занял его комнату, Джон просто терпел его. Чёрт, человеческие эмоции, это слишком сложно.       О том, что Джон под маской безразличия скрывал влечение, Шерлок запретил себе думать. Это уже слишком. Что он будет с этим делать? Джон опытен в любовных делах, а Шерлок первый раз целовался несколько дней назад, и то со своей подругой.       К тому же совершенно непонятно, захочет ли Джон чего-то такого с парнем. До сих пор все его интересы касались только женского пола.       О нет. От внезапного осознания Шерлок взмок, его пульс участился.       Джон понял, что чувствует Шерлок по отношению к нему. И это ему неприятно, и он пытается оградить себя.       Господи.       Шерлок тут же вспомнил, с каким видом Джон сказал «прости» сегодня на пробежке. Этот извиняющийся тон, скорбное выражение лица и жалость в глазах.       Шерлока затошнило. К горлу подкатил ком, в носу защипало. Четыре недели, осталось продержаться всего четыре недели. Они будут самыми ужасными в его жизни, но он сможет. Потом наваждение по имени Джон Уотсон уедет, и их будет разделять океан.       Вдруг повинуясь внезапному порыву, сам не вполне осознавая, что делает, Шерлок подскочил. Ноги понесли его в дом, через гостиную, вверх по лестнице, к себе в комнату. Впоследствии Шерлок не помнил сам, было ли это преднамеренно или он действительно по привычке очутился в комнате, в которой жил круглый год, кроме лета.       Он влетел в неё и с разбега рухнул на кровать. Дурманящий аромат лаванды окутал его, сквозь него пробивался терпкий дух самого Джона, и Шерлок с упоением вдыхал. Хотел бы он завернуться в этот запах как в одеяло, хотел бы он положить его во флакон и доставать всякий раз, когда почувствует себя одиноким.       Шерлок лёг на спину и осмотрелся. Здесь было много вещей Шерлока, и комната отражала его характер. Но как же удивительно гармонично Джон вписался сюда, словно всегда здесь жил.       Нотная бумага, философские трактаты на полках, альбомы с живописью, несколько книг по химии — Шерлок начал немного увлекаться новой областью знаний. Рядом примостились медицинские книги Джона, будто всегда стояли на этой полке.       На стенах висели рисунки Вимини в рамочках. К ним добавились её же рисунки, но приколотые на булавки и адресованные Джону.       На столе стояла статуэтка Амура — подарок Ирен. «Не забывай, что у тебя тоже есть сердце». Забудешь о сердце, когда оно так и норовит выскочить из груди. На статуэтку опиралась открытка с «Амуром и Психеей» Доменико Корви*, Шерлок вспомнил, как эту картинку со словами «о, я знаю, кому её подарить» купила Ирен несколько дней назад в книжном на piazzetta. Интересно, как Ирен её подписала?       Над кроватью висел череп антилопы — подарок на семнадцатый день рождения от Тревор. «Увидела его и вспомнила о тебе». Шерлок определённо не хотел знать её логику, но подарок пришёлся ему по душе. Джон надел на череп свои наушники.       Постер с картиной Моне «Мост Чаринг-кросс»* — это от родителей. Шерлок улыбнулся, он очень любил эту картину. Всего одна картина, а объединяет в себе и Лондон, и Италию. Внезапно Шерлок подумал, что этот постер — последнее, что видит перед сном Джон, и первое, что встречает его по утрам.       Что ж.       Шерлок встал и направился в ванную. Он окинул своё худое юное тело критическим взглядом. Слишком мальчишеское. Плевать. Всего четыре недели.       Шерлок забрался в душ, дверь он не закрывал принципиально. Лишь одно маленькое воспоминание об утренней пробежке, и он уже был полностью возбуждён. Шерлок неторопливо ласкал себя и думал об этих невозможных и недосягаемых синих глазах, о бронзовой коже, о влажных волосах, прилипших к вискам, о пересохших тонких губах, о горячем гибком теле, о сильных руках. Шерлок сосредоточился на воспоминании, как очутился в объятиях Джона, как напряглись и вздулись мышцы его рук, предотвращая падение.       И этот мимолётный взгляд, брошенный Шерлоку на губы, кончик языка и дёрнувшийся кадык. Определённо, одно из лучших воспоминаний лета. Он позволил себе помечтать, что Джон так же, как и он сам, сгорал от желания, и тогда на холме не стал сдерживаться и впился жадным голодным поцелуем, сжал сильнее, потом запустил пятерню в кудри Шерлока, потянул назад и припал к шее.       Шерлок чувствовал, что развязка близко, но хотел продлить удовольствие ещё. Он думал о том, что если бы сейчас в душ зашёл Джон. Как тогда — без стука. Шерлок снова залился румянцем, и горячая волна из стыда и наслаждения почти бросила его за край.       Он продолжал мягкие, плавные движения, думая о том, как бы Джон вскинул брови, застав Шерлока за таким бесстыдным удовлетворением себя. Захотел бы он подойти поближе? Тогда бы Шерлок, не прекращая своего занятия, смотрел бы ему прямо в глаза, и как только Джон очутился бы рядом, излился бы, не прерывая зрительного контакта.       Джон.       Джон.       Джон.       Аххх.       Горячая струйка брызнула прямо на живот.       Потрясающе, но недостаточно.       Расслабленный после душа и опустошительного оргазма, Шерлок в одном полотенце вернулся в комнату Джона, залез под покрывало и уснул.       Ему снился их залитый солнцем сад, графин абрикосового сока на столе. Снилось, как ветер ласкает его кудри и шепчет «что ты делаешь со мной, Шерлок» таким знакомым мягким голосом. Шерлок улыбнулся и почувствовал сквозь сон, что улыбается на самом деле, но просыпаться не стал, так как хотел побыть ещё в этом чудесном мираже.       Когда он проснулся, наступил вечер, и за окном уже стемнело. Шерлок потянулся, как кот, и сел, потирая глаза и стряхивая остатки сна. Неужели Джон не заходил к себе целый день? Шерлок оглянулся. На спинке стула появилась рубашка, «парус», как он называл её про себя. Его любимая рубашка Джона: светло-голубая, льняная, свободная. Она прекрасно подчёркивала синеву его глаз и золотой загар. А ещё Джон носил её нараспашку, и можно было наслаждаться его кубиками пресса и широкой грудью.       Значит, Джон заходил и не разбудил Шерлока. Тот сложил ладони домиком, прижав кончики пальцев к подбородку. Это хорошо или плохо? С одной стороны, хорошо, что Джон не выгнал его. С другой стороны, может, ему было просто настолько всё равно, что он просто заскочил, быстро переоделся и убежал к своим новым друзьям.       От одной мысли, что они оба находились в комнате и были одновременно голыми, у Шерлока пересохло во рту. Он ощутил, как жар заклубился и стал собираться внизу живота. Джон переоделся сразу? Он смотрел на спящего Шерлока? Он смотрел на него, когда был обнажён, или отвернулся? Может, он ушёл переодеваться в ванную? В паху неистово заныло.       Невыносимо.       Шерлок каждый день маструбировал с мыслями о Джоне, но это уже перебор. Нет, надо подумать о чём-нибудь очень-очень мерзком. Майкрофт с длинными волосами в образе ведьмы. Отлично. Шерлок представил, как его старший брат летает над Тауэром и мерзко хихикает.       Отпустило.       Бежать отсюда, пока не поздно. Но перед тем, как покинуть комнату, Шерлок перевернул открытку. «Любовь, поставив под сомнение лишь раз, навеки потеряешь»*. Хм. Он аккуратно поставил открытку на место.       Спустившись в гостиную, он внезапно обнаружил там Ирен, Тревор и Вимини. Они пили лимонад с его родителями.       — А вот и наш il sonno bello!* — поприветствовала мама.       — Riccio, иди к нам, — позвал отец и налил сыну стакан лимонада.       Шерлок принял напиток и сдержано улыбнулся, здороваясь со всеми. Он уселся между отцом и матерью, которые тут же его обняли.       — Шерлок, мы собирались немного почитать, — сказала мама.       Это значило, что они будут читать какую-нибудь книгу, скорее всего на иностранном, переводить для тех, кто этого языка не знает, а потом обсуждать сюжет. Шерлок никогда не признавался вслух, но он обожал такие вечера. Островок спокойствия после двух недель, истощивших его нервную систему, — то что нужно.       С напускным равнодушием он встал и подошёл к книжному стеллажу. Сегодня с ними была Вимини, поэтому он вытащил с полки сборник немецких баллад.       Шерлок сел рядом с Викторией, та отлично знала немецкий, они будут читать, а родители переводить для Ирен и Вимини.       — Vor sehr langer Zeit der Sehnen-war der tapfere Ritter…* — зазвучал ровный голос Шерлока.       История рассказывала о молодом и очень красивом рыцаре, до беспамятства влюблённом в принцессу. Они подружились, и из-за этой дружбы рыцарь не мог сказать принцессе о своих настоящих чувствах. Однажды он спросил её в упор: «Что лучше: сказать или умереть?» Принцесса, чувствуя подвох, ответила «лучше сказать», но сама раскрываться не торопилась и ждала, что предпримет рыцарь. Тот замешкался и несмотря на то, что слыл храбрым, так и не решился сказать. Он просто отшутился.       — Он должен был сказать! — возмутилась Тревор. — Не понимаю этих проблем.       — Ещё бы ты понимала, — подколола Ирен.       Тревор пихнула её в бок, но было видно, что её это забавляет. Иногда Шерлок задавался вопросом, так ли уж Виктория не понимает, что её прямолинейность порой бывает убийственной.       — Да, точно, никогда не забуду тот вечер, когда к вам приезжали Жаме, — продолжала Ирен.       Все расхохотались.       Тревор тогда восхитилась волосами девушки в свойственной себе манере. «Какие густые, они твои?» Доминик была в шоке, а Тревор, продолжая поглаживать их, добавила: «Очень похожи на парик». Она немного потянула за прядь. «Очень».       В тот раз её осадила Ирен, хоть у самой и плясали чёртики в глазах.       — А как она рвалась в отделение радиохирургии! — воскликнула Вимини. — Всё повторяла, «да я просто хочу посмотреть, вы болваны, у меня учёная степень по физике».       Отсмеявшись, все посмотрели на Ирен.       — Ладно, я солидарна с нашей принцессой, — и приобняла Викторию за плечи. — Жизнь коротка, зачем же молчать и кусать потом локти? — С этими словами она пристально посмотрела на Шерлока. Тот сделал вид, что не замечает. — Никогда не молчала в подобных вопросах.       — Но тебе бывало больно, — как бы невзначай бросил Шерлок.       — И что с того? Сегодня больно, завтра нет, — она пожала плечами. — Ничто не длится вечно.       — Откуда ты знаешь?       — Ниоткуда. Просто я не вижу смысла молчать, когда изнутри выжигает нутро, — она очень укоризненно смотрела на Шерлока. Тот, выдержав её взгляд, обратился к Вимини:       — А ты что скажешь?       — Ну, мне всё равно скоро умирать. Так что какая разница? Что я теряю? Конечно, сказать!       — Не поспоришь, — серьёзно ответил Шерлок. Ирен и Тревор похлопали девочку по спине в знак поддержки.       — Папа?       — Мне нравятся ваши рассуждения, молодые люди, — задумчиво сказал отец. — Когда мне было двадцать, хорошо, и тридцать тоже, я был с вами полностью согласен. Сейчас мне почти пятьдесят. И мой выбор: конечно, сказать.       Все рассмеялись.       — Но не потому, что мне нечего терять, — Говард выразительно посмотрел на Ирен и Тревор. — Не потому, что я стар, — он глянул на Вимини. — Не потому, что я не боюсь боли, — на Шерлока. — А потому, что мне будет стыдно, если я промолчу. Молодость не знает стыда, стыд приходит со зрелостью.       Вайолет обняла мужа и поцеловала в щёку.       — Amor, ch'a nullo amato amar perdona. Так что голосую за «сказать».       Все, кроме Шерлока, одобрительно загудели.       — Шерлок, а ты как думаешь? — спросила Вайолет.       — Умереть и унести свою тайну в могилу.       Послышались возгласы возмущения.       — Не вижу смысла говорить. Напряжение рано или поздно угаснет. Слова со временем потеряют смысл и значение. Нет риска получить отказ, — он вздёрнул подбородок. — Нет вообще никаких рисков. Не разрушаешь то, что есть, — он поднял одну бровь и с вызовом глянул на Ирен. Та закатила глаза и покачала головой. — Так что вы как хотите, а я выбираю молчание.       — И смерть, — добавила Ирен.       — Избавление от боли, — парировал Шерлок.       — Рассуждаешь, как мои друзья из больницы, — сказала Вимини.       Шерлок пожал плечами. Все притихли.       Опять он всё испортил. Надо было промолчать и сейчас. Или примкнуть к большинству, тогда бы никто не обратил внимания. А он просто подставился. Как глупо. Он почувствовал, как руку накрыла ладонь Тревор. В жесте читалось: «Я знаю, каково это — испортить всё парой слов». Шерлок положил поверх её пальцев свою руку. «Спасибо».       Словно спасительница, пришла миссис Хадсон и предложила включить телевизор и поискать фильм. Шерлок с облегчением покинул гостиную, вышел в сад и закурил.       — Поговори с ним, — услышал он из-за спины.       — Не имеет смысла, — не оборачиваясь, ответил он.       — Ты вбил себе в голову очередную глупость, Шерлок. Почему ты считаешь, что он ответит отказом?       Шерлок молчал.       — Ты ведёшь себя как ребёнок.       — Хорошая попытка, Ирен. Но нет.       — Джон славный, и если бы он не уезжал через три недели, я бы могла назвать его своим другом. Но мой друг — это ты. И мне больно смотреть, как ты мучаешься. Я хочу помочь.       — Четыре.       — Что четыре?       — Он уезжает через четыре недели.       — Господи, ты вообще слушаешь меня?       Шерлок посмотрел на неё, а потом снова перевёл взгляд на фонари в саду.       Лондон       Шерлок докуривал третью сигарету. Клубок тревожных мыслей стал постепенно разматываться. Он подошёл в своих воспоминаниях к чему-то очень важному. «Сказать или умереть». Он думал, что удалил всю литературу. Но, похоже, вся литература, связанная с тем летом, не подвластна удалению. Она просто отправилась в архивную папку.       Стойкое чувство дежавю не покидало его. Похожий разговор у него состоялся с Ирен неделю назад.       Итак, теперь подступили сомнения. Шерлок должен был принять очень важное решение. Возможно, самое важное решение в своей жизни.