Без начала и конца

      — Тише, Эмма, — Гораций неожиданно оказался в комнате и закрыл за собой дверь, проверив перед этим, никто ли не пришёл на крик кроме него. — Не волнуйся, скоро она очнётся.       Эмма выдохнула, успокаивая зашедшееся сердце. Склонившись над Риссой, она рассматривала её лицо, осторожно сдвинув пряди волос с её глаз.       — Почему глаза открыты? — Эмма поморщилась, поборов желание отвернуться.       Картина производила по-настоящему неприятное впечатление. Вид больного человека так или иначе вызывал тревогу или брезгливость; даже животные сторонились нездоровых особей, отличающихся внешне или поведенчески. Эмма не имела никакого отношения к медицине или заботе о недомогающих, и потому испытывала определённую робость, когда всматривалась в широко распахнутые глаза неподвижной девушки, зрачки которых закатились. Во внешних уголках Эмма заметила скопившуюся влагу, и в тот момент маленькие слезинки скатились, прочертив блестящие дорожки по вискам, и впитались в наволочку.       — Я не врач, — отозвался Гораций грубовато, поскольку вспомнил, кто именно в их доме обычно врачевал и где этот врачеватель тогда находился. — Такое бывает. Некоторые люди вовсе спят с открытыми глазами.       Эмма отодвинулась. Раздосадовано проведя ладонью по лицу, отвернулась от постели.       — Надо было сразу рассказать мисс Перегрин, что Енох не поладил с Риссой.       — Нет, не надо, — Гораций встретился с ней взглядом. — Поверь мне, так было нужно. В любом случае, скоро это всё закончится.       — Эмма? — неожиданно раздался слабый шёпот.       Рисса моргнула, потерев глаза. Эмма переглянулась с Горацием, и оба кинулись к её постели.       — Что это было? Как ты себя чувствуешь? — Эмма задавала один вопрос за другим голосом чуть более громким, чем следовало.       — На удивление, лучше, — более внятно ответила Рисса, приподнимаясь на постели. — Мисс Перегрин занесла утром какие-то лекарства от Еноха. Который час?       — Одиннадцатый, — Гораций склонился чуть ближе, обращая на себя внимание.       — О, — многозначительно вздохнула Рисса, гипнотизируя тарелку овсянки.       — Кажется, ты потеряла сознание. Совсем ненадолго, — Гораций подал небольшую тарелку девушке, правильно расценив её взгляд.       За пару минут Рисса опустошила её почти наполовину, ощутив прилив сил и вместе с тем тошноты. Её тело бастовало от такого халатного отношения к нему.       Наперебой закидывающие вопросами Эмма и Гораций слегка утомили Риссу. Ей стало лучше, а после нескольких дней практически круглосуточного заточения в комнате хотелось хоть какого-то движения, потому она изъявила желание дойти до душевой. Эмма хотела было сопроводить её, но Рисса твёрдо отказалась. Она и без того невольно оказалась в центре внимания, и было бы некрасиво вынуждать Эмму снова тратить на неё время, которое она наверняка предпочла бы провести не с ней.       Конечно же, её слабость и рассеянность не помогали Риссе, и она ожидаемо покалечилась, поскользнувшись на мокрой плитке. Что-то нечаянно задев, она рассекла руку почти до локтя. Порез не выглядел опасным, но болезненно кровил, пульсируя в горячей воде. От острого жжения у Риссы брызнули слёзы, и она всхлипнула, смывая сочившуюся кровь.       Вернувшись в комнату, Рисса устало присела на кровать, встречаясь взглядом с подстерегавшей её Эммой. Вопреки всем договорённостям, в приоритете Эммы оставалась дружба, что характеризовало её лучшим образом, однако огонь, распаляющийся на дне зрачков, выдавал иной мотив нахождения Эммы в комнате помимо заботы. Она хмурила светлые брови и ритмично отстукивала ногтями по подоконнику, к которому привалилась спиной, и всё это недвусмысленно намекало на серьёзный разговор.       — Что с твоей рукой?       Рисса вздохнула. Ей казалось, она достаточно незаметно отвела руку за спину, заметив Эмму в своей комнате, когда не успела раскатать рукав.       — Просто царапина, ничего серьёзного. Я обработаю её позже, у Еноха наверняка что-то найдётся, — она прикусила язык, но было поздно.       — Прости, но я не могу это так оставить, — начала Эмма, и Рисса уже догадалась, что речь пойдёт не о её травме. — Твоя самоотверженность наверняка достойна уважения, но она же навредила тебе самой. Хочешь ты того или нет, но я сегодня же обо всём расскажу мисс Перегрин, а потом и Еноху, что я о нём думаю. Он ещё придёт к тебе с извинениями, вот увидишь.       — Не надо, Эмма, — прошипела Рисса, болезненно жмурясь от жгучего пореза, скрытого рукавом одежды. — Лучше я сама до него дойду.       — Да ты же не дойдёшь! — Эмма начала краснеть от негодования. — Всё зашло слишком далеко. Прекрати оправдывать Еноха, он того не заслужил.       Это было спорное утверждение. После их последнего разговора уже нельзя было однозначно считать, кто прав, кто виноват.       — Признаться, недавно у нас произошла неприятная перепалка, и в ней есть доля моей вины, так что…       Рисса не успела закончить мысль — дверь вновь распахнулась, являя Горация, полирующего тряпочкой линзу своего монокля. Кажется, кто-то повесил в коридоре объявление «День открытых дверей в комнате Доминатрисс Сюрлейшуз», иначе как можно было объяснить подобное стечение гостей?       — Ты не сделаешь этого, Эмма, — припечатал он таким тоном, словно только что закрыл тему. — И тебя уже заждалась мисс Перегрин.       Эмма оглянулась на Риссу, растерявшись.       — Но как же?       — Всё будет хорошо, — убеждал Гораций. Он выглядел так, словно действительно знал, о чём говорил. — А вот у тебя будут проблемы, если ты не спустишься вниз.       Эмма поспешила уйти, однако по её виду нельзя было сказать, что разговор окончен. Не было причин не доверять Горацию и его ведениям, но это не отменяло того факта, что никто не видел немедленного положительного результата его дирижирования. Он вышел следом, задержавшись в дверях на мгновение.       — Просто делай то, что считаешь нужным, и это будет самым правильным твоим решением.       Легко было говорить тому, кто по-настоящему обладал необходимым знанием. Рисса ещё долго прокручивала в уме эти загадочные слова, прислушиваясь к тому, что шептало ей сердце.

***

      — Господи, дай мне сил, — пробормотала Рисса, присев на широкую ступень. До третьего этажа оставалось девять ступеней — ровно столько же, сколько девушка уже преодолела, а потом ещё семь средних шагов до комнаты Еноха, но она уже не была уверена, что сможет добраться до неё. За то время, пока она дошла от своей комнаты до лестницы, на неё вновь накатило недомогание, и она хотела было вернуться к себе, но её остановила мысль, что она уже смогла преодолеть целую половину пути, и её старания не должны были остаться потраченными впустую.       Половина — это так много и так мало! Она могла вернуться в свою мягкую прохладную постель, а могла переступить через свою слабость и девять ступеней, поговорить наконец с Енохом и выяснить причину его дурного настроения, помимо очевидного осадка от их глупой ссоры. Рисса оглянулась, рассматривая освещённую лампами арку, ведущую в коридор мальчишеских спален, будто залитую божественным светом.       На то, чтобы подняться на ноги, ушло больше сил, чем она предполагала. Суставы жалобно скрипнули, перед глазами заплясали разноцветные мушки.       — Как столетняя старуха, ну, — Рисса перевела дыхание, ругая своё беспомощное тело. Её повеселила случайная ирония, ведь в какой-то степени Рисса и правда ею была.       Когда девушка оказалась у двери Еноха, у неё уже была одышка, она всерьёз стала переживать, что её стошнит прямо на порог его комнаты.       Рисса постучала пару раз, соблюдая приличие. По ту сторону тёмной лакированной двери кто-то словно прошёлся широким лезвием, вызывая омерзительный скрежет, отозвавшийся вспышкой боли в висках девушки, а затем последовали приглушённые ругательства и грубое:       — Кто?       Девушка поудобнее взялась за дверной проём, выдавив вопросительное:       — Енох?       Дверь открылась через пару мгновений, и на пороге комнаты показался в своей обычной манере раздражённый юноша — хотя бы он никогда не изменял самому себе в своём состоянии. Оглядев свою гостью, он в недоумении распахнул глаза, выдавив сначала удивлённый звук.       — Что?       Если бы у Риссы были лишние силы, она бы определённо вспылила из-за этого его «что?». Действительно, ведь у неё в последние дни было так много поводов для беседы с ним! Разве можно было навскидку предположить, который из них Рисса поднялась обсудить!       Пока Рисса бессильно злилась и переводила дыхание, к Еноху вернулось самообладание. Его лицо приобрело своё обычное скучающе-недовольное выражение.       — Енох, — Рисса постаралась придать твёрдости голосу. — Я понимаю, что я тебе не понравилась с первого взгляда, хотя и не могу понять, за что. Я вижу твоё раздражение и знаю, что ты не любишь, когда тебя вынуждают что-либо делать, конечно, — девушка перестала разбирать свой лепет, расстроившись, что не подготовила никакую речь заранее, ведь теперь понятия не имела, что говорить. — Если ты очень хочешь избавиться от моего соседства или от меня в целом, мы могли бы это как-нибудь решить между собой, я уверена, но я очень тебя прошу, не надо так меня изводить. Я не сплю уже четыре ночи и чувствую себя действительно плохо.       Девушка собиралась сказать что-то ещё, но на большее её уже не хватило. Она приложила руку к виску, в котором гулко стучала кровь.       — Хорошо, — слишком быстро согласился Енох, сложив руки на груди, прежде чем не ясно от чего, но вполне ожидаемо вспыхнул. — Чего ты хочешь от меня? Чтобы я перестал заниматься своим делом? Перестал развивать свой дар? Ты можешь предложить мне альтернативу, которая меня устроит? А может, мне самому оставить собственную комнату?       Он не тараторил, но такой объём сарказма с трудом усваивался в гудящей голове Риссы. Нет, с ним не получалось просто обсудить, он и правда никого не слышал, кроме себя самого.       — Нет, — вздохнула Рисса. — Просто...       — Не просто! — сквозь зубы процедил Енох. — Эмма столько раз подходила ко мне просить за тебя, что мне опротивел её голос. И, между прочим, просьбу я исполнил. Большую часть того, что я делал ночью, когда меня никто не отвлекает, теперь я стараюсь успевать днём! И если после этого тебя продолжает что-то не устраивать, мой тебе непрошеный совет, живи у Эммы!       — Енох, пожалуйста, — вновь попробовала Рисса, но между ними уже хлопнула дверь, отрезая Еноха от попыток достучаться до его совести.       Сердце колотилось быстро и гулко. Это было унизительно и обидно до слёз, которые собрались в уголках её глаз. Громко захлопнувшаяся перед лицом дверь отозвалась вспышкой боли в уставшей голове, и последовавшие за ней цветные круги встали перед глазами живым полотном, которое никак не выходило сморгнуть. Ноги перестали ощущаться продолжением тела и совсем не держали Риссу, и она, сделав пару шагов назад, бессильно опустилась на колени, спиной почувствовав холод стены и шершавую поверхность обоев.       — Пожалуйста, — снова повторила она, склонив голову и проваливаясь в непроглядную тьму. Дверь приоткрылась.

***

      — Так, — выдохнул Енох, когда скинул оцепенение, и присел перед Риссой. — Эй, ты здесь? — не получив ответа, он приподнял её лицо. — Это не очень хорошо.       Енох не сильно переживал. Потеря сознания для него, успешного воскресителя и знатока медицинских тонкостей, проблемой не являлась, но времени он не терял. Он похлопал девушку по щеке, от которой отхлынула вся кровь, но опять не получил никакой реакции, и резюмировал её состояние.       — Это плохо.       Оглядевшись, словно он совершал преступление, Енох под руки втащил Риссу в свою комнату, не усложняя себе жизнь более бережным способом. Он скинул тело девушки на свою постель, расправив клетчатый плед одной рукой и мимолётно подумав, что весит она явно больше малышки Клэр или девочки-что-легче-воздуха.       — Неужели нашатырь тебя не берёт? — уже с толикой интереса в голосе спросил он, помахивая смоченной в спирте ваткой перед лицом девушки, чтобы, будто того было недостаточно, не обжечь ей лёгкие, и перевёл дыхание, когда ресницы Риссы затрепетали, а глаза приоткрылись.       — Енох? — тихо спросила она, слепо озираясь; перед глазами плыло, можно было разобрать одни только размытые очертания.       — Лежать, — строго велел Енох, надавив на плечи Риссы. Его голос звучал словно из-под толщи воды, в ушах звенело. — Не планируешь пока что падать в обмороки? Ты нужна мне в сознании.       Рисса протянула растерянное «нет», устало вздохнув и прикрыв глаза.       — Не смей засыпать, — довольно грубо приказал Енох, несильно похлопав Риссу по щекам. — Что ты чувствуешь? Что болит?       — Голова, — простонала девушка, приложив ладони к лицу. — Я не вижу тебя. Темно.       — Пройдёт, — небрежно отозвался Енох с другого конца комнаты, вернувшись к постели с какими-то пузырьками. Рукава шерстяного кардигана Риссы закатались, и взгляд Еноха скользнул по алеющей на фоне синей паутины вен царапине. — Где порезалась?       — В душе поскользнулась, — простонала Рисса, в удивлении распахнув глаза, когда почувствовала прикосновение к своей руке. Картинка перед глазами стала чётче, но изнеможение, казалось, продолжало накатывать волнами.       — Фу, там столько бактерий, — поморщился Енох. — Когда упала?       Он уверенно сжал безвольную руку Риссы, покрывшуюся мурашками от холода его ладоней. Её запястье выделялось белым пятном на его коричневом пледе в чёрную клетку. Такое тонкое, с выпирающими хрупкими косточками, казалось, обхвати покрепче, и переломится.       — Недавно, — неопределённо ответила Рисса, не понимая, откуда у юноши взялся такой интерес.       — Недавно — это когда? — настаивал Енох.       — Час назад, наверное, — подумав, предположила Рисса, и зашипела, когда Енох мазнул по порезу невесть откуда появившейся у него в руке очередной ваткой.       — Наверное — это не ответ, — отрезал Енох, с толикой отвращения наблюдая, как Рисса морщится от боли.       — Точно, — исправилась она.       Ощущения были странными. Енох всё колдовал над её пораненной рукой, и Рисса старалась не отводить глаз от его пальцев, невесомо кружащих над кровавой полосой, однако, пользуясь случаем, временами незаметно поглядывала на самого Еноха. За всё время она пересекалась с ним всего несколько раз, а настолько близко видела и вовсе во второй, но до этого ей не приходилось заставать его за работой. Лишь интерес к разглядыванию лица Еноха, выражающего сосредоточенность, помогало ей бороться с желанием закрыть уставшие глаза, отдавшись такой нужной, желанной, манящей темноте.       — Так наверное или точно? — раздался повышенный голос Еноха, прежде чем он надавил на порез, вырвав у Риссы свистящий вздох.       — Боже мой, какая разница?! — Рисса дёрнулась, со всем доступным ей возмущением воззрившись на Еноха, встретив его взгляд.       Он отвернулся, бросив использованную вату в металлическую ванночку на рабочем столе.       — Вижу, тебе полегчало? — едко поинтересовался Енох, возвращая ей своё внимание. — Открой рот.       — Что?       — Да, вот так, — он поднёс к её губам маленький прозрачный пузырёк с грязно-зелёной жидкостью, на вкус и цвет напоминавшей болотную воду, только до ужаса горькую, обжигающую нёбо и отдающую цветами. — Глотай, а не смакуй, ничего приятного в этом ты найти не должна, хотя, кто тебя знает.       Рисса закашлялась, глаза заслезились. Он же не отравит её прямо сейчас?       — Не бойся, это обыкновенная настойка трав на спирту. Должна немного нормализовать верхнее давление и облегчить головную боль. Ну, может, ещё расслабить, я не знаю, какие у тебя отношения с алкоголем. Ты пробовала хоть раз что-то крепче ирландского кофе?       — Представь себе, да, — прошипела Рисса, почему-то оскорбившись. Енох разговаривал с ней, как с пятилетней, и это задевало её. Словно он ни во что её не ставил, тогда как Рисса не считала, что хоть в чём-то хуже него. — За сто с лишним лет жизни успела.       — Разговорами можно удерживать человека в сознании, — ответил Енох невпопад, отвернувшись к полкам, заставленным флаконами, пузырьками и колбочками. Один его шкаф, казалось, вмещал в себя целую фармацевтическую лабораторию.       Рисса прислушалась к своим ощущениям, с удивлением обнаружив, что уже вполне себе осмысленно и самостоятельно сидела на кровати, опираясь на подрагивающие руки.       — Руку дай, — Енох присел перед кроватью, придирчиво оглядев покрасневшую рану перед началом новой экзекуции. — Несильной болью, кстати, тоже можно.       — Что можно? — не поняла Рисса.       — Удерживать сознание, конечно же, — пояснил Енох, закатывая глаза. — Не изматывающей, из-за которой человек может отключиться, не желая её чувствовать, а слабой, но достаточно ощутимой. Чтобы мозг работал, размышляя, что не так и как убрать источник боли.       Девушка простонала, рефлекторно отдёрнув руку.       — Это ты сейчас заставляешь мои мозги работать?       — Это я сейчас обрабатываю твой порез мазью, над которой потрудились тебе подобные.       Девушка выразительно приподняла бровь. Енох раздражённо вздохнул, словно ожидал, что его поймут с полуслова.       — У меня достаточно много разнообразных средств со змеиным ядом.       — Что?! — воскликнула Рисса, вновь попытавшись высвободить конечность.       — Шучу, — Енох поднял свободную ладонь в капитулирующем жесте. — Нельзя использовать змеиный яд на ранах, — едко протянул он, наблюдая, как скривилась девушка. — Ну, ладно. Не так уж и много у меня таких средств.       — Енох! — обиженно и возмущённо протянула Рисса.       — Сто двадцать второй год как.       Это всё не было смешно, но он, к большому удивлению обоих, кажется, правда пытался шутить, поскольку больше не чувствовал злости. Сложно было поверить, но он вообще не раздражался серьёзно, сколько она находилась в сознании. Ну, может быть, чуть-чуть.       — Приподними локоть. Теперь запястье.       — Зачем так заматывать? Я настолько тяжёлый случай, что ты уже готовишь меня к погребению в лучших традициях Древнего Египта?       — Не пытайся острить… всё равно тупо получается, — лениво отозвался Енох, продолжив накладывать новые и новые слои марли на руку Риссы.       Она закатила глаза, изо всех сил закусив щёку, чтобы не улыбнуться.       — Кто бы говорил, — пробормотала Рисса вместо этого.       Енох странно уставился на её перебинтованную руку, замерев. Рисса не спешила выводить его из транса; она вглядывалась в дальний угол комнаты, в котором, как ей показалось, уловила движение.       — Ты ещё тут? Или опять отключаешься? — внезапно спросил Енох, поднимаясь с пола. Он потянулся, с удовольствием выгнув затёкшую спину.       — Сам же отключаешься, — заметила Рисса.       — Я думал.       — Понимаю, не каждому дано.       Енох усмехнулся её попыткам подтрунивая, не понимая, почему позволяет ей это. Почему не осадил одним цепким взглядом и едким словом? Зачем столько внимания уделил пустячному порезу, который было достаточно просто обработать перекисью? Он рассматривал её, надеясь найти ответы на эти вопросы в ней самой.       Взгляд упал на её ноги. Конечно же, он не считал её вульгарной и безвкусной. Скорее, он имел в виду её одежду в отдельности от неё самой, хотя даже предпочтения в гардеробе Риссы на самом деле не сильно-то волновали его. Он сам вместе с Джейком изредка покидал петлю, чтобы приобрести нужные ему вещи, начиная от современных удобных мензурок и хирургических инструментов и заканчивая той же одеждой. Узкие по новой моде брюки он уже давно перестал считать чем-то неприличным, сам отдав предпочтение подобным вещам, хотя всё равно верно любил свободные свитера.       Это было неприятно, но всё же Енох признался себе в том, что во многом соврал, только чтобы задеть Риссу побольнее. Более того, ему нравилась лёгкая небрежность её волос; он не представлял Риссу без этих длинных спадающих на глаза серебристых прядей, которые она убирала короткими взмахами головы. Ему вспомнилось, как Рисса однажды рассказывала, что её тёмные от рождения волосы поседели, когда она уже жила в петле, и хотя бы из-за этого её можно было считать удивительной.       И, если быть до конца честным, Енох даже находил Риссу привлекательной. Она была стройной, что подчёркивала идеальная осанка, и двигалась с аристократической грацией. Её волосы напоминали сверкающий в ясный морозный день снег. У неё был приятный голос, наверное, альт, с необычным глубоким тембром, и она красиво улыбалась.       Эта черта казалась ему наиболее занятной. Рисса всегда поддерживала добрую улыбку при общении с детьми, вежливую и немного смущённую, когда разговаривала с мисс Перегрин. Широкую и совсем не по-светски зубастую, когда Эмма с Джейком рассказывали ей забавные истории, и, пожалуй, особенно многозначную, когда беседовала с Горацием. С такой нежностью улыбались сёстры своим младшим братьям, когда в растянутых губах и приподнятых уголках рта можно было прочесть и волнение, и снисходительный интерес, и любовь. Енох предположил, что у Риссы и Горация складывались отношения именно такого рода.       Как ни странно, именно в этом и заключалась проблема. Еноху было тошно от результата своих ненавязчивых наблюдений, но Рисса оказалась слишком искренней. Как бы он ни пытался подловить её на фальши, свойственной в светских кругах, он чувствовал, что Рисса оказалась совершенно чиста в своих намерениях. Когда обстановка располагала, на её языке было то же, что и на сердце, что подтвердила их стычка у лестницы. Это досадное открытие подтвердило худшие его догадки — Енох начинал понимать, почему её приняли с таким слепым обожанием.       Говоря об искренности, Енох мог в красках описать, как Рисса улыбалась каждому человеку в доме, кроме, выходит, него самого, потому как он никогда не делал ничего такого выдающегося настолько, чтобы стать причиной её хорошего настроения. Почему-то именно тогда он увидел в этом проблему.       Енох вспомнил первую встречу с Риссой, когда она, взволнованная, рассматривала каждого человека, ни на ком не останавливая взгляд дольше, чем на пару секунд. Её реакция ничего в себе не несла, оставшись вежливым приветствием. В следующий раз, за столом, когда он сухо представился и в двух словах описал свою странность — «воскрешаю мёртвых», тогда эти его два слова дети превратили в эмоциональный рассказ, который Рисса слушала с неподдельным восхищением. Она смущалась его взгляда, но после всего услышанного посмотрела прямо в глаза и улыбнулась. Пожалуй, с её стороны это была неплохая попытка продемонстрировать интерес. В последний раз — на кухне, когда Рисса помогла ему перенести банки. Она выглядела так, словно не была уверенна, какая реакция последует за ним, но старалась проявить дружелюбие.       Енох вдруг осознал, что видел её разной: взволнованной, смущённой, отстранённой и расстроенной, рассерженной, униженной, бессознательной, но он никогда — подумать только! — никогда не видел её в искренней радости улыбающейся ему.       Впрочем, это не стало неожиданным открытием, он ничем не заслужил этого. Енох был удивлён, что после всего, что он сделал, руководимый завистью, Рисса сидела перед ним, в его комнате, в одном кардигане поверх ночной сорочки, так доверчиво принимала лекарства, что он ей давал, и позволяла обрабатывать раны. И только на этой мысли он, забывшийся, отвёл от стены потерянный взгляд.       — Прости, но ты меня пугаешь, — призналась Рисса, не выдержав затянувшегося молчания. Она честно не хотела вырывать Еноха из его мыслей, но через несколько минут ей стало действительно неуютно.       Енох словно вынырнул из сна, вернув своему лицу нечитаемое выражение.       — Ты уже в состоянии самостоятельно передвигаться? — поинтересовался он, раскладывая лекарства по своим местам.       Рисса засуетилась, скидывая ноги с постели.       — Да, конечно, — она поднялась, тихо ойкнула и снова опустилась на плед.       — Ясно, — юноша поджал губы. — Встань.       Рисса поспешила исполнить приказ, едва не пошатнувшись. Прежде чем её ноги подогнулись, талию девушки крепко обвила рука Еноха, больно ткнув Риссу под рёбра.       — Не думай, что я делаю это по собственному желанию или из личных побуждений, но чем скорее ты дойдёшь до своей комнаты, тем быстрее я окажусь в желанном одиночестве. А теперь передвигай ноги, ты тяжёлая.       Ей пришлось подавить вздох и ответную колкость.       Спуск был, пожалуй, ещё сложнее, чем подъём. Енох шипел змеёй и то подгонял Риссу, то, наоборот, велел не торопиться, аккуратно нащупывая гладкую поверхность ступеней носочком. Однако, заслышав детские крики и смех с первого этажа, снова просил ускориться, а далее всё повторялось.       Когда оставалось девять знакомых ступеней, Рисса схватилась двумя руками за перила, высвободившись из хватки Еноха.       — Спасибо, дальше я справлюсь сама, — тихо сказала она, отвернувшись.       Это разозлило Еноха. Он, недовольно фыркнув, придержал Риссу за воротник.       — И куда ты такая дойдёшь? Разве что до первой попавшейся стенки, где просидишь до вечера.       — Нет, — упрямо ответила девушка, крепче сжав пальцами перила. — Осталось немного. Поднялась же я как-то к тебе сама?       — А обратно не спустишься, — сказал Енох, нервно цокнув. — Просто прекрати это и повернись.       — Нет, — повторила Рисса, опустив взгляд на свои туфли. — Я благодарна за помощь; не смею больше красть твоё время.       Енох, шумно выдохнув, спустился на ступень ниже, остановившись перед девушкой.       — Хватит передо мной рисоваться, это глупо, — нахмурился он. — В конце концов, я мужчина, моё воспитание не позволит мне не убедиться, что ты в порядке, — добавил он неожиданно. — Поэтому, действительно, перестань тратить драгоценное время и просто разреши помочь.       Рисса задумалась, ощутив дежавю, и покачала головой.       — Разрешаю.       — Так бы сразу, — Енох закатил глаза, снова обвивая талию девушки одной рукой, другой обхватывая прохладное запястье Риссы. — Иначе мы бы точно встретили кого-нибудь из детей. Тяжело было бы объяснить им то, что тут происходит. Что ты вздыхаешь? Я дал тебе руку для поддержки, а не для вида, так что держись!

***

      — Подумать только, я провозился с тобой больше получаса, — недовольным тоном озвучил свои подсчёты Енох. — А мог бы заниматься своими делами, раз уж теперь моё рабочее время сократилось до минимума.       Рисса пропустила явный упрёк мимо ушей, зацепившись за «сокращённое рабочее время». Возможно, это означало то, что Енох пошёл навстречу её желаниям. Рисса боялась разочароваться, поэтому особыми надеждами не тешилась, но в груди предательски ёкнуло.       — Ты слушаешь меня, принцесска? — окликнул Енох раздражённо.       Это его «принцесска» прозвучало совсем не так, как в прошлый раз. От этого слова не хотелось обиженно поджать губы или озлобленно оскалиться. Прозвище прозвучало безобидно, чуть насмешливо и, кажется, немножко приятно.       — Ты действительно заставляешь меня думать, что всё хуже, чем кажется, — Енох подошёл к постели, помахав перед лицом девушки ладонью. — Слушай и запоминай. Вот это, — он держал за крышечку двумя пальцами уже знакомый пузырёк, — всё тот же травяной сбор, если будет пульсирующая боль в висках — принимай сразу же, но одну ложку, а не так много, как в прошлый раз. Понимаешь?       — Понимаю, — кивнула Рисса, решив не язвить.       — Хорошо, буду выдавать информацию порционно, — вздохнул Енох. — Далее. Вот это, — в его ладони оказался пузырёк из тёмного стекла, — что-то вроде сильного успокоительного, вплоть до того, что будет клонить в сон.       — Снотворное, что ли? — спросила девушка, поудобнее устраиваясь на подушках.       — Успокоительное, — настойчиво поправил Енох. — Не используй его часто. Тоже одну ложку. Если будет тошнить — прими это, здесь гвоздика, мята и анис, — он замолчал на мгновение. — Дозировка, кстати, та же. Надеюсь, ты ничего не перепутаешь, эта информация, конечно, не для средних умов.       Головная боль заметно притупилась. Рисса почувствовала, как тело начало расслабляться.       — Не знала, что ты, ко всему прочему, ещё и фармацевт.       Енох посмотрел на девушку так, будто она сморозила невообразимую глупость.       — Даже здесь случаются порезы и ожоги на кухне, ссадины, синяки, головные боли. И тогда именно ко мне приходят за помощью, — устало и нехотя ответил Енох, не сумев однако скрыть некоторой гордости в голосе, ведь это именно к нему приходили за помощью, какое бы у кого ни было к нему отношение. — Я, как человек, более всех в этом доме приближенный к сфере медицины, занимаюсь не только развитием своей странности, но и делаю некоторые вещи для всех. Те же настойки. Некоторые медикаменты, правда, покупаю вне петли.       — И формалин? — наивно спросила Рисса, прикрывая глаза.       — И формалин, — согласился Енох.       — То есть, ты правда не работаешь с формальдегидом в чистом виде?       — Не работаю, — вздохнул Енох у самой двери. — Откуда ты вообще такие слова знаешь?       — Это хорошо, — сказала Рисса, посмотрев на него сквозь пелену в глазах. — Но всё равно плохо. Ты себя совсем не бережёшь.       — Я не люблю, когда меня упрекают в чём-то.       — Значит, не буду.       Енох настороженно попятился к выходу. Рисса почти не ела в последние дни, и крепкая настойка, принятая на голодный желудок, быстро ударила ей в голову. В таком состоянии она оказалась на редкость болтливой.       — Я удивляюсь, как виртуозно ты пропускаешь мои намёки. Я потерял с тобой целые рабочие полчаса, и это здорово смещает мой график.       — Точно, — Рисса рассеянно улыбнулась. — Прости.       Енох повернулся спиной, взявшись за дверную ручку.       — Подожди, — быстро окликнула его Рисса, привстав и смяв от волнения простынь пальцами.       — Что ещё? — недовольно протянул Енох, оглядываясь.       — Ничего, — Рисса помотала головой. — Я просто хотела тебя поблагодарить.       — Не стоит благодарности, — пальцы Еноха отбивали нервную дробь по металлической ручке.       — Всё равно спасибо тебе, Енох.       Рисса, разомлевшая от лекарства, но вполне находящаяся в своём уме, улыбнулась ему. Енох, поджав губы, смотрел на девушку, словно видел её впервые.       В одном простом движении её губ сквозило множество эмоций. И усталость, и неуверенность, и смущение, и надежда, но главным для юноши было именно то, что Рисса сделала это для него. Это было так неправильно, что Енох едва не растерялся, пробормотав на прощанье:       — Выздоравливай, принцесска.       Через мгновение он уже привалился спиной к двери с обратной стороны, хмуря тёмные брови.       Всё это было неправильно.       Получасом позже на пороге комнаты Риссы появился другой молодой человек. Юноша в смокинге бесшумно приоткрыл дверь и осмотрелся, находя взглядом девушку. Её грудь размеренно вздымалась от глубокого дыхания. Рисса улыбалась сквозь сон. Он выдохнул, словно с его плеч исчезла тяжёлая ноша, и беззвучно прикрыл дверь.

***

      — Эмма?       Девушка замерла на середине комнаты с кувшином воды.       — Прости, — Эмма подошла к постели, поправив съехавшее одеяло. — Я тебя разбудила, — констатировала она с облегчением.       — Кажется, да, — кивнула Рисса, переведя взгляд на темнеющее окно.       — Уже был ужин. Я пришла, как смогла, — Эмма поставила тяжёлый фарфоровый кувшин на тумбочку, потеснив пузырьки с лекарствами. — Неужели Енох приходил?       — Это я к нему пришла, — поправила Рисса, пряча улыбку и демонстрируя замотанную руку. — Он сказал, что это поможет. Я даже смогла поспать, — она произнесла это с удовольствием и удивлением в равных долях.       Эмма приподняла брови, не найдя слов для ответа. Может, Енох настолько любил решать проблемы медицинского характера, что сам же их и создавал для этого? Иначе зачем ему было сначала вредить, а после лечить? С него бы сталось.       — Совсем не злишься на него? Не чувствуешь обиды? — увидев, как Рисса уверенно мотает головой, Эмма хмыкнула. — Чудеса.       — Единственное, что я сейчас чувствую, это голод.       Однако, стоило Риссе обратить внимание на кувшин, как она жадно накинулась на него, заливая пустыню во рту. Вода проливалась, стекала ручейками по подбородку и капала на её сорочку. Эмма лишь покачала головой, собираясь уйти.       — Значит, идёшь на поправку. Тебе пока стоит поддерживать лёгкую диету, ты не будешь против, если я принесу овсянки? И немного фруктов.       — Я не против, — ответила Рисса, отставив наполовину опустевший кувшин и натянув повыше одеяло. — Спасибо, что заботишься обо мне.       Едва Эмма переступила порог, она столкнулась с Горацием, мышью прошмыгнувшим в комнату.       — Добрый вечер, — кивнул он, неловко потоптавшись, но всё же решился и присел на край постели. — Кажется, вы с Енохом помирились? — его губы растянулись в хитрой улыбке.       — Похоже. Ты же всё знаешь не хуже меня, — заметила Рисса, прищурившись.       — По большей части, я только догадываюсь, — поправил Гораций, наверняка прибедняясь. — Я рад, что вы больше не в ссоре.       Что-то было не так с сидящим перед ней мальчиком. Гораций вздохнул, потерев лицо ладонями.       — Нет смысла увиливать, да? — даже в его голосе слышалось что-то, что тревожило Риссу. — Если я не проецирую сны, это плохо сказывается на мне, помнишь?       — Разумеется, ты рассказывал, — согласилась Рисса растерянно. — Прости, я же двое суток не выходила из комнаты. Я, наверное, не знаю, о чём ты говоришь. Подожди, — запнулась она, догадавшись.       — Мне пришлось скрыть одно сновидение, — закончил Гораций безрадостно.       — Что именно? Это чьё-то личное?       Мальчик пару раз кивнул. Его взгляд красноречиво остановился на лице Риссы.       — Неужели моё? То, о котором ты не хотел рассказывать?       Гораций снова покачал головой. Рисса наморщила лоб, испытывая иррациональный стыд. Она в очередной раз была причиной чьих-то забот.       — Но зачем? Ты говорил, в нём нет ничего предосудительного!       Он снисходительно улыбнулся.       — Потому что если бы я показал его, то тогда в будущем не случилось бы того, чему суждено произойти.       Рисса не могла понять эту жертву.       — Это же вредит тебе!       — Но ты будешь счастлива! — выпалил Гораций, разочарованный её упрямством. — Разве ты поступила бы иначе?       Девушка замерла, обдумывая услышанное.       — Ты жертвуешь своим самочувствием ради меня? Почему?       — Может быть, по той же причине, по которой ты прикрываешь Еноха? — предположил Гораций, опустив взгляд на ковёр под ногами. — Они думают, я только показываю то, чем никто не хочет делиться. Это не правда. Сейчас я всего лишь желаю, чтобы у тебя всё было хорошо.       Рисса подползла к нему, отпихивая подушки, увязая, словно в облаке, в прогибающейся перине. Она крепко обвила мальчика руками.       — Ох, Гораций...

***

      Была уже глубокая ночь, но в комнате Еноха, как и часы назад, по-прежнему горела пара свечей. Он задумчиво разглядывал кукол, бесшумно возившихся перед ним на столе.       Енох не думал, что всё случится так. Он не собирался по-настоящему вредить Риссе, в его голове не зрело такой жестокой мысли. Его желание было глупым и даже незрелым для Еноха, он сам понимал, что слишком далеко зашёл в своей зависти. Он лишь хотел немного позлить Риссу, выместив на ней свою обиду.       Енох не верил, что можно так быстро найти с кем-то общий язык. Он сравнивал Риссу с Джейком и его периодом адаптации, который, казалось, так и не закончился. Рисса казалась слишком идеальной со всех сторон, нравилась всем без исключения, кроме как самому Еноху, разумеется, и в любой ситуации умела себя преподнести. Енох считал, что это не более чем маска любезности, присущая высшему свету.       Он детально вообразил себе её реакцию на шум, который он создавал. Она не должна была его терпеть. Наверняка она должна была пожаловаться мисс Перегрин и детям, сказать, какой Енох заносчивый и неприятный. Она бы обязательно потребовала наказать его, и вот тогда бы у Еноха появился повод указать ей на её место. Он априори считал себя важнее её и главнее её в этом доме.       Так было всегда — новенькие притягивали к себе внимание и интерес, хотя они не заслуживали, на его взгляд, такой суеты. Он помнил, с какой прохладой встретили его многие годы назад, когда ему не дали шанса себя раскрыть. Он помнил радостные лица детей, когда появился выскочка Эйб, и надежду, с которым встречали его внука. Появление Риссы было болезненным, как очередной щелчок по носу: смотри, Енох, смотри, как всех их полюбили! Чем ты был хуже них?       Енох так и не смог добиться ни ответа на этот вопрос, ни желаемого результата; Рисса не дала поводов вступить в открытый конфликт. Он с трудом мог поверить в то, что она настолько уважала его место в доме, что была готова стерпеть любые его способы выместить злобу. И чего он точно не мог предположить, так это того, что в конце своего злого опыта получит благодарность. Так не должно быть, не тогда, когда он — источник всех проблем.       У Еноха было предвзятое отношение к высшему свету, времена расцвета которого он застал лично. Рисса, когда-то девушка из благородной семьи, разрушала многие его стереотипы. Ему пришлось признать, что Рисса выглядела забавно, когда старательно парировала его колкости.       И, пожалуй, его грызла совесть и съедал стыд. Его поведение не было поведением зрелого человека. Он никогда не бывал по-настоящему принят кем-либо и должен был переживать это с достоинством, находя пользу в своём положении, а не поводы поддеть того, кому повезло чуть больше.       Енох отвлёкся на движение в углу стола, куда почти не падал тусклый свет от свечей. Он наклонился к клетке, встречаясь взглядом с умными, таинственно блестящими глазами чёрного, словно сама ночь, мышонка.       Где-то совсем рядом, буквально за одной стеной, на кровати разметалась девушка с волосами цвета свежего снега, и ничто не могло потревожить её спокойный сон, не лишённый добрых сновидений.       Ночь была лунная и тихая.