Самый конец весны

Волшба

      ...В комнате два источника света — маленькая лампочка, она светит тускло и желто, и луна, заглядывающая в окно — её дорожка отпечатывается на блестящих плитках пола и сверкает серебром. Джейни не может уснуть. Она ворочалась с боку на бок около часа, стараясь унять буйство мыслей. Не получалось. Из головы не шли слова Теона про Дорогу и выбор.       «Ты ничего не говорила?..»       Они все-таки вернулись к этой теме, когда ехали от Маллистера. Теон вез Старкам какие-то книжки, переданные Ошей (та велела передать привет маленькому Рикону, который до этого тоже велел передать Оше привет, потому что безумно любил её), так что его остановка была даже дальше нужной Джейн.       «Я же говорю, все слишком сложно. Теон, я... Я не знаю, что мне делать.»       «Иногда проще разобраться с небольшими сложностями. Жизнь имеет дрянную привычку подсовывать ещё большие трудности взамен прежних, чтобы доказать, что все, что было до этого — сущая ерунда. Я это на своей шкуре испытал.»       Джейни определенно не знает, как отвязаться от навязчивых раздумий. Она долго лежит под тонким одеялом, вслушиваясь в далекий гул машин за окном. Рамси ещё не пришел. Он, наверняка, как обычно, сильно задержался на работе и приедет часа через два, когда она уже будет крепко спать. Раньше Джейни так нравилось просыпаться в объятиях Рамси и будить его поцелуями, наблюдая, как тот лениво потягивается, щурясь от заглядывавшего в окна солнца и шутливо ворчит себе под нос. Джейни вспоминает себя-полгода назад, восхищенную и очарованную, уверенную в идеальности Рамси Болтона и невесело, криво улыбается. На какое-то время замирает, закрыв глаза и надеясь уснуть, но потом сдается и садится на постели. Хватается за голову, зарываясь пальцами в волосы, наконец вскакивает и быстро идет в кухню. На столе засохшие цветы в стакане, забытая Рамси пачка сигарет, кружка с остывшим чаем. Джейни душно, поэтому она настежь открывает окно, подставляя лицо ветру. Слышен шум машин, видны огоньки всех оттенков от красного до бело-желтого, где-то грохочет колесами поезд. Джейни некоторое время стоит неподвижно, позволяя ветру путать распущенные по плечам волосы.       Взгляд Джейн долог и задумчив. Она вдруг бросается к кухонным ящикам, долго роется, шурша бумажными пакетами и звеня вилками, пока наконец не достает колоду истрепанных игральных карт. Быстро мешает их, усаживается за стол, поджимая ноги (пол слишком холоден для босых стоп), стряхивает рукой крошки. Тут же вспоминает, что отряхивать стол рукой — дурная примета, суеверно плюет через левое плечо и стучит по табуретке. Стук раздается слишком громко и на пару секунд Джейни воровато замирает, будто в квартире есть ещё кто-то, кого она может разбудить.       «Если сложится — все скажу Рамси,» — думает Джейн и начинает раскладывать пасьянс — чуть ли не первый раз в жизни. Первая карта, что ей попадается — дама крестей. Самая красивая из дам, по мнению Джейни. Джейн нравится представлять, что она хоть чуточку на неё походит — с такими же волнистыми волосами и тонкими чертами лица. Следом за дамой попадается червовый валет. Он немного похож на Теона. Хотя... Наверное, сейчас Джейни в любом юноше нашла бы знакомые черты.       «Стой, ты куда!..»       Ей страшно вспоминать его лицо, его руки, его смеющиеся глаза, его движения. Она совершила сущую глупость, поцеловав его тогда — Джейн понадобилась всего секунда, чтобы понять это. Она едва не захлебнулась от счастья, от восторга, ударившего в голову, словно крепкий эль, но дико перепугалась — что же она творит? Рамси убил бы её на месте, если б узнал. Это было жутко страшно, и стыдно, и ужасно прекрасно, и незабываемо, она чувствовала себя маленькой девочкой, обманом пробравшейся на не предназначенное для неё празднество. Джейни хотелось сбежать, не видеть одновременно удивленных и радостных глаз напротив, но... Но...       «Стой, ты куда!..»       Это были самые теплые в её жизни объятия. Крепкие, теплые, расцвеченные клеткой рубашки Теона, незабываемые объятия. Джейни никогда ещё не было так хорошо.       «Ты что, куда ты?» Теон, кажется, был и впрямь удивлен её смущению.       «Это неправильно, что я творю, я... Я...»       «Не может быть неправильным то, что тебе в кайф, Клюква.»       Больше не было ничего, кроме его улыбки, его рук, оплетенных браслетами, и ещё одного поцелуя.       Карта за картой ложится на стол, сплетая мозаику из ромбов, сердец, трилистников. Джейни волнуется и чувствует, что руки у неё дрожат.       Если пасьянс сложится, она обязательно расскажет все Рамси, скажет, что уходит. Да.       У неё в руках остается всего несколько карт. «Главное в гадании, Клюковка, ловить все намеки судьбы. выпадет у тебя из рук руна — осмотри, раскрылась книга на странице триста пять — прочитай.» Теон вряд ли смог бы стать учителем из-за своей несерьёзности, но рассказывал интересно.       Если пасьянс сложится...       В прихожей слышится протяжный скрежет проворачиваемого в замочной скважине ключа. Джейни нервно вздрагивает и роняет карты из рук. Они рассыпаются по полу, внезапный порыв ветра из окна сметает уже разложенных на столе дам, вальтов, королей.       Пасьянс не сложился.       Джейни слезает с табуретки и секунд десять лихорадочно собирает по полу рассыпавшиеся карты. — Почему ты до сих пор не спишь? — слышится резкий голос Рамси. Она не может видеть его, но может слышать, как лязгают ключи (Рамси кладет их на ящик под зеркалом), как шуршит его кожаная куртка (под ней черная футболка с надписью «Тихие земли, мирные люди» остроконечными багровыми буквами), как Болтон что-то мурлычет себе под нос (наверняка всего строки три из какой-нибудь привязавшейся песни). Джейн торопливо прячет истрепанную колоду в верхний ящик стола и спешит в прихожую. Холодный пол обжигает ступни, по рукам пляшут мурашки. — Как ты быстро вернулся, — невпопад поет Джейни, привставая на цыпочки и чмокая Рамси в щеку. Джейн обвивает шею Болтона руками и надеется, что тот не заметит, как сильно дрожат у неё ладони.       

Сигаретный дым

      В их квартире, в кухне, горел свет. Рамси замечает это ещё с улицы. На Джейни это не похоже. Джейни никогда не засиживалась до ночи, она засыпала практически моментально часов в десять вечера и редко мучилась бессонницей.       Чуть быстрее, чем планировал, Рамси преодолевает привычный маршрут «Подъезд-Три лестничных пролета-Небольшой грязноватый коридор-Четвертая дверь справа». Ключ в замочной скважине скрипит омерзительно громко. — Почему ты до сих пор не спишь? — с порога бросает Рамси. Джейни, вся встрепанная и какая-то удивленная, торопливо вбегает в прихожую. Босая, с взлохмаченными волосами, в длинной, ниже колен, синей сорочке. Будто уже собиралась спать, но вскочила, внезапно вспомнив о каком-то важнейшем деле. — Как ты быстро вернулся, — тоненько мурлычет она, привстает на цыпочки и быстро целует его в щеку. Ей всегда приходилось приподниматься на носки, чтобы достать до его щеки, такая уж она была низенькая. Рамси, не сдержавшись, улыбается. Джейни обхватывает его тонкими руками за шею, сопит в плечо. — Я спросил, почему ты до сих пор не спишь, — усмехаясь, повторяет Рамси и тоже стискивает Джейн в объятиях. Та суетливо шмыгает носом, жмурится. — Мне не спалось, — жалобно произносит Джейни, горестно изогнув брови. Рамси неодобрительно хмыкает. Это не дело, в конце-концов, просыпаться в девять утра, а засыпать в полтретьего ночи. Ему совсем не хотелось, чтобы его девушка ходила с синяками под глазами. И так худющая и бледная, будто призрак. — Не желаю ничего слышать! Марш спать, — беззлобно ворчит Рамси, подхватывая Джейни на руки. Отнести её в комнату — минутное дело, Джейн легкая, как пушинка. Она послушно кивает «Да, Рамси», не решаясь спорить. Хихикает, тыкается обжигающе-теплым лбом ему в щеку, чуть не урчит, будто кошка. — Какая-то ты горячая. Уж не заболела ли, моя драгоценная? — спрашивает Рамси. Его это в самом деле волнует — не хватало, чтобы Джейн простудилась. На дворе почти лето, в это время болеть — скверное дело. Он несет её на руках в комнату, долго кутает в одеяло, слушает её тихие смешки. Садится на край кровати, замечая, как Джейн ворочается с боку на бок, устраиваясь удобнее. — Ра-а-амси, — тянет Джейни. В комнате горит лишь настольная лампа, глаза Джейн мерцают в полумраке. Рамси участливо вздергивает брови в немом вопросе — «Тебе что-то нужно?» — Рамси, а вот если бы тебе предоставили выбор — скучная городская дорога, по которой ехать просто и не будет никаких приключений, или тропинка, которая неизвестно куда приведет, но зато по дороге случится куча всего интересного, ты бы что выбрал?       Рамси хмурится. В самом деле, заболела, что ли? Бредит? Он даже коснулся её лба тыльной стороной ладони. Джейни смотрит убийственно-честными глазами, как-то жалобно, будто сейчас разревется. — Откуда такие вопросы? — хмыкает Рамси, делая вид, что не понимает, о чем она спрашивает. Хочется курить, и немного есть, но курить все-таки больше. Ради Джейн Рамси готов повременить и с тем, и с другим, особенно если ей в скором времени надоест его расспрашивать. — Ну, просто ответь, — отводит глаза Джейни, и в какой-то момент в глубине подсознания зарождается кошмарное, ужасное подозрение — Джейн может что-то от него скрывать. Он чувствует, что она что-то недоговаривает, а это почти тоже самое, что чувствовать, когда тебе лгут. Одновременно и противно («Лгать?! Мне?!»), и упоительно («Меня не проведешь!»). Но одно дело — кто-то посторонний, неважный, которому за вранье можно и по роже съездить, а совсем другое — Джейни. Его Джейни. Его честная, миленькая Джейни, его славная Джейни, нежная и светлая.       Она была слишком миленькая, чтобы кого-то всерьез ненавидеть, боялась высоты до полуобморока, безумно любила синий цвет, ромашки и ходить в кино. Она вышивала крестиком, забавно смущалась, когда он говорил ей комплименты и умела петь трогательным высоким голосом. Рамси нравилось смотреть, как она причесывается по утрам и носить её на руках, он любил её глаза и голос, любил делать ей подарки и гулять, держа её за локоть. Она была его, принадлежала только ему и никому больше. Она не могла, просто не могла что-то от него скрывать или лгать ему.       Рамси не хочется отвечать на её глупый, странный вопрос, он хочет отвязаться от этого непонятного, неприятного ему разговора, который служит такой замечательной почвой для ещё более неприятных ему подозрений. Некоторое время он медлит, но после долгой паузы, наконец, говорит: — Конечно, городскую дорогу. Я, наверняка, спешу и у меня нет времени на всякие передряги, пусть они и интересные, — Рамси говорит скучным тоном, будто ему на все это совершенно наплевать, потом быстро встает, чеканит короткое «Пора спать» и тянется к выключателю маленькой лампы с тусклым желтым светом. Джейни не спорит и послушно закрывает глаза. Опять ворочается, кутаясь в одеяло. Рамси некоторое время молча наблюдает за этим, потом идет к шкафу, чтобы принести плед. — Только попробуй заболеть, моя славная, — скалится Рамси, укрывая Джейни, та слабо хихикает, зябко передернув плечами. Рамси быстро целует её в висок и идет на кухню, тихо прикрывая за собой дверь. В кухне такой холод, что просто невозможно. Окно нараспашку, шторы надуваются парусами. — Ну что за... Девочка, — цедит сквозь зубы Рамси, он сердится и страшно злится. Её наверняка продуло, к ней любая зараза липла легче легкого. Это ж надо было додуматься!.. Кого-то завтра ждет выговор и длинная лекция о гуляющих вирусах и вреде переохлаждения.       Рамси разгневанно шипит, захлопывает окно, поправляет шторы. Потом чертыхается и распахивает окно снова — курить хочется неимоверно, и не в его планах продымить всю квартиру. Он шарит в карманах в поисках зажигалки, наконец щелкает ею, потрошит полупустую пачку сигарет и идет к окну.       Город сверкает тысячью огоньков, такой огромный. Конечно, Королевская Гавань ещё больше, но на то она и столица, чтобы быть больше обычного северного города. Рамси в столице ни разу не был и не горит желанием.       Третий этаж — не такая уж большая высота, но и этого вполне достаточно, чтобы видеть далекие крыши домов, сверкающие желтым окна, огоньки пролетающего самолета. Рамси усмехается своим мыслям, сжимая в зубах сигарету. Сквозь дым город призрачен и сливается с затянутым облаками небом. Все серо-черно-алое и цвета эти вполне соответствуют настроению Рамси. Тревожному настроению.       На душе скребут кошки, и Рамси хочется передушить их всех, до единой.       Кухня все-таки успевает целиком пропахнуть городской гарью и запахом табака, так что окно так сразу не закроешь. Рамси сминает окурок с чуть большей злостью, чем следовало, отходит от подоконника, впиваясь ледяным взглядом в не менее ледяную луну. Когда они с Домериком играли в гляделки, Рамси всегда выходил победителем. Он не знает, к чему сейчас эти детские воспоминания, сердито мотает головой и идет ставить чайник.       И натыкается взглядом на потрепанную игральную карту. На чертова червового вальта посреди кухонного стола.       Из-за сигаретного дыма, растекшегося по комнате, будто сгущенное молоко, кажется, что этот валет паскудно щурится, глумливо смеясь Рамси в лицо. «Не твоя Джейни, не твоя» — хохочет эта нарисованная, карточная погань. Болтон глухо бранится, убирает карту в самый дальний ящик стола, борясь с желанием порвать вальта на мелкие кусочки.       Чайник закипает, и Рамси, заварив намного более крепкий, чем обычно, чай, идет сторожить сон его славной Джейни.       

Пустырь, полный полыни

      Пустырь темен. Ветер слабо шевелит бурьян. Душно. Запах полыни и иван-чая такой густой и вязкий, что, кажется, можно зачерпнуть его ложкой. Небо темно-серое с легким переходом в сапфировый. Из-за облаков звезд почти не видно.       К стене полузаброшенного складского помещения прислонилась тощая, нескладная фигура. Фигура стоит почти неподвижно, лишь изредка переступая тяжелыми ботинками из грубой кожи. Шнурки ботинок обмотаны вокруг тонких щиколоток. Фигура определенно принадлежит девочке, которая определенно кого-то ждет.       Иногда девочка вздрагивает, сжимает тонкими пальцами кольцо на длинном сером шнурке. Кольцо сплетено из толстой проволоки, даже, кажется, с орнаментом. Видно, что самодельное. Кольцо слишком велико девочке, поэтому она носит его на шее. Потому что это подарок.       Фигура опять переступает ногами. От этого она становится немного похожа на готовую вот-вот сорваться в погоню камышовую кошку — стремительную, быструю, дикую. Девочка ждет из последних сил.       Внезапно на другом конце пустыря вспыхивает огонек. Слабенький, вроде спички. Девочка знает, что в темноте никто не увидит её лица и поэтому счастливо улыбается. Она замирает на секунду, становясь совсем неподвижной, даже, кажется, перестает дышать, чтобы нетерпение достигло самого предела, как сжатая до отказа пружина. Ей в каком-то смысле, нравится это чувство.       Когда огонек заметно увеличивается, девочка бросается навстречу, перепрыгивая через обломки кирпича и мелкий мусор, хрустя прошлогодним сухим тростником и стуча слишком большими для неё ботинками. Она знает, что не споткнется в темноте и упивается свистом ветра в ушах.       Все старшие слишком заняты собственными проблемами, чтобы запрещать девочке гулять по ночам, слезая во двор по веревочной лестнице. У них свои проблемы, свои мысли, свои любови. Даже старший брат почти не следит за ней, разрешая не спать до трех ночи и ходить в мятой одежде. Девочке скорее нравится это отсутствие внимания, чем нет.       Пустырь темен. Ветер слабо шевелит бурьян. На пустыре пахнет полынью. Две фигуры исчезают во тьме спящего города, двое молчаливых охотников за едва-спелой ежевикой из чужих садов. Луна любопытно щурится на них, выглядывая из-за облаков. Маленький огонек крохотной свечки мерцает среди зарослей молодого клена. Запах полыни можно черпать ложкой.

Огни, вспышки, пятна

Слушай, слушай... Биение Вселенского Сердца... Слушай... Биение Вселенского Сердца... Слушай Биение Вселенского Сердца Слушай... ShantyNatty, "Слушай"

      Он лежал неподвижно, слушая мир. Брану казалось, что он чувствует эмоции всех людей на свете. Это иногда приходило, чаще ночью, в глухой тишине. Нужно было закрыть глаза и вслушиваться, пока в ушах не зазвенит. Он не знал, что это. Джоджен, улыбаясь, как-то сказал, что это, видимо, провидческие способности, потому что иногда Брану удавалось угадать, что кто-нибудь из близких будет ощущать потом. Только это получалось не по его желанию, а как-то само.       Бран старается не шевелиться и боится открывать глаза. Нужно только слушать. Все на свете вписывается в один и тот же ритм — тиканье часов, дыхание всех-всех-всех живых существ, топот колес поезда по рельсам, стрекот цикад. Это биение сердца всего Мира.       Рикона слушать проще всего, он рядом, задумчивый, ожидающий. Его мысли горят зеленым, сливаясь с цветом глаз Лохматого Песика. Он ждет, не может больше ждать, и скучает. Джон сияет спокойно-серым, как его глаза. Он привык держаться чуть в стороне, как независимый наблюдатель. Но Бран знает, что если что-то пойдет не так — Джон сделает все, что в его силах, чтобы помочь.       Отец с матерью спокойно-веселые, им хорошо вдвоем и они радуются, что со всеми все, вроде бы, тоже хорошо. Их, как и дедушку Хостера, и дядю Эдмура, слушать неинтересно.       Поэтому Бран переходит к более сложной задаче, он тянется через много-много километров к старшему брату, к Роббу. Его мысли — оранжевые всплески, они пульсируют в такт ритму всей Вселенной. Робб волнуется, Робб торопится, Робб печалится, что не может за всеми уследить. Брану становится даже чуть-чуть смешно из-за его беспокойств.       Дальше — Арья. Синий, синий. Опьяненная свободой, независимая, самостоятельная девочка. Бран даже немного завидует её восторгу. Чтобы не дразнить себя       ты-то никогда не сможешь бегать так же быстро, как она, Сломанный мальчик       , он переключается на Сансу. Вспышки нежно-сиреневого. Просто — нежного. Влюбленного. Ничего себе! Нет, Робб писал, что Санса влюблена и даже приводила своего Арфиста на чай, но... Но... Брану было сложно свыкнуться с мыслью о том, что она и вправду влюбилась. Это же Санса. Она вся такая романтично-воздушная, что, казалось, всю жизнь будет искать себе настоящего Рыцаря.       Вот Теон — другое дело, Теон и любовь — понятия почти неотделимые друг от друга. Правда, в этот раз все какое-то гораздо более серьезное, чем обычно, пятна алого с вкраплениями желтого. Брану становится интересно, как они там, пока он пылится на даче, и вообще, чего у них там происходит.       Тут в голове вспыхивает резкая боль, перед глазами плывет ещё более алый, кровавый — боль, боль, боль. Она, эта боль, связана с любовью, боль ради любви. Бран пугается и, вскрикнув, раскрывает глаза, судорожно хватая ртом воздух. Рикон моментально оказывается рядом, нервный, тоже перепуганный. О боги, о боги, что это бы-ы-ыло? — Ты чего? — шепчет Рикон, но Бран лишь быстро мотает головой. — Ерунда, плохой сон приснился.       Если никому не говорить про это, оно не сбудется. Он мог ошибиться. Уже бывало, что он неверно толковал увиденное. Он мог ошибиться. — Спроси завтра Джона, когда мы едем обратно. И попроси позвонить Роббу, — велит Бран, все ещё пытаясь отдышаться. Ему и вправду становится страшно. За них всех, за Теона, за его новую подружку, за весь мир. Брану кажется, что Вселенная может запнуться, сбиться с привычного ритма, и тогда случится что-то ужасное, такое, что лучше об этом не думать.       Красный цвет перед глазами. Прошлое, будущее. Бран пытается сесть и в очередной раз огорчается — до чего же бесполезные у него ноги. Если бы он мог ходить... Если бы он мог ходить, он бы пешком вернулся домой и не дал бы красному вспыхнуть злой болью...       Тут Бран спохватывается — на дворе глубокая ночь, а младший брат непонятно почему не спит. — Ложись, Рикон, — командует Бран и сам закрывает глаза. Он боится, как бы ему чего не приснилось, но, к счастью, спит без снов.       

Зеленое стекло

      «Ложись, Рикон.»       Это смешно. Будто после всего этого нервного (когда нервный — прилагательное, описывающее ситуацию в целом, не нуждающееся в существительных), того, как смотрел Бран, можно спать. Рикон будет охранять брата, отгонять его дурные сны.       Лохматый тыкается ему холодным носом в лоб, глаза пса сверкают изумрудами во мраке комнаты. Рикон позволяет Лохматику забираться на кровать, хотя знает, что маме это не понравится.       Комната вся в зеленом. Зеленые глаза Песика, зеленые носки на самом Риконе, зеленые связки сушеного укропа на стенах. Зеленые стекла. На самом деле, стекла в окнах прозрачные, но листва деревьев, подсвеченная фонарями, делают всю комнату зеленой. Рикон чувствует себя муравьем, посаженным в бутылку.       Ему одиноко. Рикон знает, что совсем рядом, буквально в трех шагах спит Бран, знает, что может в любой момент разбудить брата, но не делает этого. Пусть спит. В каком-то смысле, Рикон наслаждается своим одиночеством. Сейчас, когда во всем мире только он и Лохматый (и зеленые стекла), Старк ощущает особенное родство с псом. Они как бы одной крови. Санса часто смеялась, говоря, что её самый младший брат больше волчонок, чем человек. Возможно, она права.       Рикон любит быть один на один с Лохматым Песиком. Он вообще много чего любит, улыбки, бродячих животных, путешествовать, жечь сухие травинки, дядю Эдмура, потому что тот похож на Рикона, любит, когда отец веселый, Ошу, потому что она много знает и не говорит с ним, как с маленьким, любит, когда Теон называет его Маленьким, потому что тот делает это по-особенному, так что Рикон начинает гордиться, что он самый младший. Он любит болтать и молчать, любит мамины украшения, и громкую музыку, которую слушает Арья, любит рисовать на полях газеты рожицы, обожает сладости и своих улиток, потому что они липкие и неповоротливо-изящные, любит шевелить носом и ощущать запахи.       Да.       Запахи.       Всё чем-то пахнет. Все чем-то пахнут. Рикон не спит, он сидит на кровати, прильнув к открытому окну вплотную, набирая полные легкие ночных запахов. Ночь пахнет ярче, чем день. На нем рубашка Робба, слишком большая, так что Рикон носит её, как плащ. Она хранит запах Робба. Рикон не признается в этом даже себе, но за эти два дня он успел дико соскучиться. Но он знает, что надо лишь подождать чуть-чуть...       Лохматый лежит рядом, уронив голову ему на колени. Песик большой и тяжелый, и пахнет псиной, но Рикона это не напрягает. Оша говорит, что если он и дальше везде будет таскаться со своим псом, то тоже будет пахнуть псиной. Она улыбалась тогда, так что это нельзя считать упреком.       Зеленые стекла, зеленые стекла... Зеленый — цвет ожидания...       Где-то далеко, в городе, Робб, и Санса, и Арья. И Теон. И Оша. Скоро-скоро Рикон с Джоном и Браном приедут обратно, домой, а потом они все вместе отправятся в путешествие, и, может, если повезет, Оша тоже потом приедет, или Мира с Джодженом. Надо только чуть-чуть подождать...       Зеленые стекла, зеленые стекла...       Рикон сам себе, в мыслях, рассказывает сказку. Вслух нельзя, иначе Бран проснется, или Джон услышит. Сказка про зеленое королевство, где всем хорошо и спокойно, где все друг друга любят и чувствуют себя свободнее, чем птицы во время полета. Зеленое королевство, затерянное среди лесов, укрытое ото всего страшного и злого ласковыми ветвями деревьев. Зеленое королевство на берегу речки, а, может, моря. Зеленое королевство, где нету чудовищ.       Рикон тыкается носом в теплую шерсть Лохматого. Так они и засыпают, в обнимку, мальчик и пес, слушая сопение Брана, расцвеченные всплесками изумрудных листьев.              

Под водой

             Они сидели вдвоем, на крыше, на высоте в шесть с половиной этажей. Рыжие волосы путались с угольно-черными, пальцы переплетались, машины шумели далеко внизу, ветер завывал над головами. Весь город принадлежал им, только им двоим, и никому больше. — Это будет наше королевство, да, мой рыцарь, мой менестрель? — хихикала Санса, прижимаясь к плечу Домерика и тот кивал, тыкаясь носом в её густые рыжие локоны, душистые, пахнущие мылом и чем-то сладким. Ночь сверкала звездами и городскими огнями, на горизонте клубился дым заводов, путаница проводов струилась над крышами. Но Санса знала, точно знала, что на самом деле это не город, это подводный мир. Огни — глаза мурен и приманки большущих глубоководных рыб-удильщиков, провода — водоросли, вой сирены где-то далеко — на самом деле песнь китов. От высоты, любви, ветра, счастья кружилась голова. Они пили из небольшого стеклянного графина вино, его было слишком мало, чтобы пьянеть всерьез, но вполне достаточно, чтобы источать аромат вишни и пряностей и перебивать тем самым запах городской гари и копоти.       Вообще они собирались играть здесь, на высоте в добрый десяток метров, но когда пришли, были слишком заворожены красотой города, чтобы думать о чем-то ещё. Здесь можно было танцевать без музыки, только под гул ветра и машин, можно было кричать, что есть мочи и громко хохотать, подставляя лица звездам. Можно было целоваться до одури и пьянеть, от счастья, не от вина.       Санса быстро вскочила, подойдя к самому краю крыши, расставив руки в стороны, позволяя ветру трепать жилетку, сплетенную из множества разноцветных шнурков и подол короткого ситцевого платья. Подводный город расстилался на самом дне океана, все, до самых небес, было заполнено сизо-синей водой. Санса вдруг почувствовала, что толща воды давит сверху, снизу, с всех сторон. Голова закружилась, перед глазами поплыла темнота, рыбы с темными широкими хвостами плыли мимо огромными глыбами, пальцы кололо тысячью игл. Воздух в легких моментально закончился, а вокруг была только вода, соленая и холодная. Земля ушла из-под ног, мир повернулся на сорок пять градусов влево. Надо было за что-то ухватиться, упереться руками в стену, чтобы все встало на место, но вокруг был только запредельно огромный город-океан. Океан и до этого топил её, в детстве, когда она имела глупость слишком резко вскочить с места. Но тогда в любой момент можно было во что-то вцепиться, чаще всего — в обеспокоенного Робба. Сейчас вокруг была лишь вода.       Сейчас я упаду, упаду, и рыбы-удильщики съедят меня заживо, разорвут на куски.       Упаду,       утону,       упаду,       утону,       задохнусь,       захлебнусь, уйду на самое дно.       Она уже даже почувствовала, как падает вниз, как ветер свистит в ушах. — Выныривай! — Руки с тонкими пальцами арфиста вцепились в плечи, чуть встряхивая, ставя мир на место, отгоняя злых хищных рыб. Домерик отдернул её от края, прижимая к себе, нервно выдыхая. Санса поняла, что мелко дрожит. — Я не говорила тебе про подводность. — Да. — Откуда? — Я чувствовал.       Они слишком похожи, «голос в голос», как любят писать в сказках. Они походили друг на друга больше, чем на родных братьев и, в случае Сансы, сестер. — Любовь без боли? — шепотом спросила Санса. — Любовь без боли, — согласился Домерик, заключая едва-не утонувшую Сансу в крепкие объятья.       Океан отступил.              

Фотоснимки

             Ещё одна фотография в его коллекцию. Фотография того, кто ему дорог.       У него были десятки фотографий. Главным образом — их совместные снимки с Роббом и Джоном. Теону нравится то и дело перебирать свою коллекцию. Все изображения он хранит в книгах, между страниц.       Пальцы быстро перебирают холодные листы гладкой бумаги — какие-то фотографии цветные, какие-то — специально черно-белые, чтобы все думали, что они действительно старые.       На одной из них — Старки, сидят на крыльце, улыбаясь — Робб, Джон, Санса, Арья, Бран, Рикон. В руках Сансы керосиновая лампа, Рикон глядит вдаль, Арья пытается лягнуть Джона, тот смеется, Робб что-то кричит фотографу (то есть самому Теону).       Другая — постановочная, с подписью в уголке «Робб Старк в часы досуга». Идеально спокойный Робб посреди хаотических плясок Арьи, Санса в ужасе хватается за голову, Бран пытается всучить старшему брату какие-то книги, Джон взирает на все это с неописуемым выражением лица, как бы вопрошающий «Ну что за идиоты?..». Сам Теон валяется рядом, зажмурившись и всеми силами изображая побежденного, позволяя Рикону торжествующе улыбаться и дергать его за волосы.       Теон хмыкает.       Дальше времена школы, там Роббу, Джону и Теону по десять лет, они выглядят как пиратская банда (одна из фотографий даже изображает их на самодельном плоту — он потом обрушился и они едва не утопли), все лохматые, поцарапанные и диковатые. На самом деле, среди фото нет определенного порядка, поэтому тринадцатилетний Робб с тамбурином в руках оказывался рядом с Роббом-восемнадцатилетним у костра в горах Долины Аррен, куда они ездили несколько лет назад, а фото Арьи с самодельным луком предшествует изображению молодого Эддарда Старка у храма Бейлора Благословенного, что в столице (этот экземпляр пришлось долго выпрашивать). Большая часть изображений принадлежит объективу Теона, ведь фотографировать он любил почти так же сильно, как собирать снимки.       Есть одна фотография с Ашей, сестрой Теона. Самому Теону там пять лет, ей — восемь. Грейджой почти не смотрит на эту фотографию, старается быстрее отложить её в сторону — с сестрой у него не самые теплые отношения. Но, правда, лучше, чем с отцом.       «Шляешься непонятно где, ходишь оборванцем, пропадаешь неделями! Позор семьи!»       Теон болезненно кривится, как от затрещины, прячет фотографию между последними страницами книги (это сборник стихов, снимок с сестрой кроется между произведениями «Дочь Кракена» и «Перевертыш»). Чтобы отогнать невеселые мысли, Грейджой смотрит на новый снимок.       Узнать Джейни в улыбчивой десятилетней девочке не так-то просто. В жизни она грустнее и... Прозрачнее. Теона это беспокоит и пугает, ему хочется, чтобы она всегда была яркая и цветущая, чтобы в её глазах всегда сверкала радость. Как тогда, в гостях у Патрека. Она сначала долго стеснялась, краснела и не хотела танцевать, что-то лепетала о том, что неудобно, и вообще, она тут никого не знает... Это было ужасно смешно. Теону пришлось долго объяснять ей, что никто её тут не укусит и не обидит. Зато потом, как же она танцевала! Какая же улыбка сверкала на её лице!..       Теон улыбается сам, вспоминая её осторожный поцелуй. Джейн едва не сбежала потом, отчего-то перепугавшись и смутившись. Болтала, что это неправильно, хотя как может быть неправильным что-то, что делает людей такими живыми? Теон вспоминает объятия, нежные и осторожные, вспоминает, как переплетались их с Джейн пальцы. Вспоминает, как они переглядывались потом, уже в электричке, воровато и хитро, как подпольщики. «О, какая же она все-таки клевая!» Светлая, милая. Только прячет этот свет, будто боится чего-то.       Впрочем, Теон догадывается, почему она такая нервная, и от этого ему становится плохо, и больно, и неприятно.       «Я не знаю, что мне делать, Теон...»       «Давай уедем! Напиши ему письмо, оставь где-нибудь, на каком-нибудь кухонном столе, а мы тебя увезем, далеко-далеко, ни один Болтон не отыщет!»       «Смеешься? Это ещё большая глупость, чем не говорить ему совсем ничего,» — хныкала Джейни, вцепившись побелевшими пальцами в локти. Теону было стыдно, и все же он любовался ею даже такой — перепуганной, запутавшейся.       «Ну, мы что-нибудь придумаем, не переживай только!»       «Надеюсь...»       «Точно-точно придумаем! А теперь улыбнись!» — Теон сам улыбался, и она, словно бы через силу, растягивала губы в улыбке. Её настроение, как пламя свечи, постоянно трепетало — то казалось, что она вот-вот задохнётся от смеха, то — что зарыдает в голос.       У неё такие руки. Тонкие и быстрые, как жаль, что она ни на чем не играла. Теону кажется, Джейни была бы превосходным музыкантом. Ей бы подошла флейта или скрипка, чтобы мелодии были нежными и воздушными, как она сама. Теон щурится, хитро улыбается и перебирает фотографии. Прячет самую дорогую, новую, мельком запоминает страницу (двести шесть, название стихотворения вполне подходящее — «Но если хочешь, будь моим, здесь, под густой листвой»).       Он вспоминает улыбки Джейни с нежностью и ждет следующего дня, чтобы опять веселить её. Теону абсолютно плевать на её кавалера, будь он хоть тыщу раз «страж порядка», да хоть кто угодно.       Теон щурится, убирает самую важную, самую ценную книгу на полку. Долго смотрит в потолок и улыбается. Краем глаза видит себя в стекле книжного стеллажа — и понимает, что выглядит сейчас, как идиот — мечтательный, рассеянный, глупо ухмыляющийся идиот.       В общем-то, его это не сильно печалит.       Его больше печалит Джейн, но он точно что-нибудь придумает, чтобы она смогла наконец улыбаться без опаски.