Хуарачи

Развеселое — хотя на самом деле абсолютно невеселое, а дикое и невообразимое — дерьмо случается с людьми вне зависимости от уровня их интеллекта и осмотрительности. Человек изначально обладает сомнительной надежностью. Порой, казалось бы, все стабильно, хорошо, и удивительно даже, что так бывает, живи да радуйся. И вдруг, бац! Срабатывает какая-то химия, подсознание вворачивает свои пять копеек, или либидо... В такси по дороге домой Виталика трясло. Одной рукой он сбрасывал звонки от Андрея, а другой на автомате зажимал себе рот — заглушить всхлипы, но, по-хорошему, — не завыть в голос. Спасибо водителю, который хоть и косился на него с подозрением, а разговор завести не пробовал. И не повез его короткой дорогой ни в ментуру, ни в дурку. Виталик не был пьян. Уже не был. И ничего другого не принимал — никогда не был сторонником. Объяснить произошедшее, кроме как помутнением рассудка, у него не получалось. Однако выкручиваться этим смехотворным детским оправданием даже перед самим собой казалось ему жалким и малодушным. На простой факт, что он изменил сегодня Андрею, это никак не влияло. Андрей был настойчив, но не дурак. Не получив ни одного ответа на свои звонки и сообщения, он приехал к дому — Виталик видел из окна его машину, — но подниматься не стал. Не потому что сомневался, что Виталик вернулся с вечеринки, или не хотел его беспокоить. А потому что всегда будто оставлял тому право выбора. Виталик долго из-за шторы смотрел на темную, остывающую в ночи, без признаков жизни бэху. Само собой, Андрея в ней было не разглядеть. И думал о том, что больше всего на свете не хотел причинить ему боль. Только не ему. И знал, что причинит. К утру машина уехала. Чтобы вечером встретить его с работы. К этому моменту Виталик был настолько измучен бессонной ночью, пережитой, все-таки случившейся с ним истерикой, долгим рабочим днем и тревожной тиной мыслей, что сел на пассажирское сидение пустой до звона. Андрей смерил его взглядом и отвернулся к лобовому стеклу. — И тебе привет. Виталика прошибло холодным потом от того, как равнодушно это прозвучало. Бэха вдруг всем своим прежде уютным салоном потянулась к нему со всех сторон, напирая. К горлу подкатила паника, что он не сможет сказать этого вслух, и Виталика буквально вырвало его признанием: — Я изменил тебе. Несколько минут Андрей сидел молча. Не вздохнул, не дернулся, словно не услышал вовсе. А потом потянулся к зажиганию. Газ, коробка передач, снова газ, и бэха, распугивая прохожих ревом и дымом из-под колес, в заносе вылетела на дорогу. Виталик смог разлепить глаза, только когда они рывком затормозили, и сбоку раздалось глухое, острое даже на звук: — Выходи. У него не сразу получилось оторвать пальцы от ручки, потом он долго не мог попасть по кнопке — отстегнуться — и нашарить замок, чтобы открыть дверь. Закрывая ту, он споткнулся о поребрик и сел на асфальт. А вместо того, чтобы подняться, натянул капюшон на голову и сверху прикрыл накрест руками. Где-то, едва не задевая края ботинок, бэха хищно обогнула его по дуге и рыкнула на разгоне. — Виталик! — охнул кто-то поблизости. — Что с тобой? Виталик с горем пополам поднял на голос слезящиеся глаза и узнал двор, подъезд и свою хозяйку Ирину Борисовну. Наверное, нужно было как-то успокоить ее, встать на ноги, хотя бы притвориться, что все в порядке. У пепелища в душе эти мысли вызывали лишь недоумение. Спустя неделю отсутствия Андрея Виталик поймал себя на том, что не помнит, когда в последний раз ел, сегодняшнюю дату, что делал вчера и о чем спросил его коллега минуту назад. Машинальная работа, сон без отдыха и коматозное бодрствование жрали его время, но не делали ощущения легче. А Андрей по-прежнему не отвечал на его звонки. Спустя эту неделю Виталик был готов ночевать у него под дверью, что он с успехом и делал. Только вот Андрей не появлялся дома. Такие как он запросто могли позволить себе свалить от проблемных бывших не то что на другую хату, но и в другой город, страну и далее по списку. И Виталик был готов сдохнуть в его ожидании, но дождаться. По факту же — он просто был готов сдохнуть. В конечном итоге Полина нашла нужный номер и позвонила сама. — Он ждет тебя, — сказала она в молчащую трубку. — Вы должны поговорить. Нельзя вот так. То ли поддавшись на ее упрек, то ли своим умом, но Андрей вернулся. Нашел невменяемого до нежной зеленцы Виталика в подъезде, засунул в душ, потом в кровать. Вывернул из пальцев собственное запястье и заснул в кресле напротив, разрываясь между желанием надраться и присмотреть за страшно осунувшимся оболтусом. — Андрей, — утром позвал его голос из вороха одеяла, — полежи со мной хотя бы пять минут. Пожалуйста. — Зачем? — пробормотал Андрей, не двигаясь с места и не открывая глаз. Виталик помолчал. — Я неделю по кругу думал, что этого больше не случится. Еще немного, и свихнусь. — То есть ты не рассматриваешь возможность, что я могу не согласиться? — Я же не прошу невозможного... Уж не простить меня точно. — Ночевать у меня на коврике и не собираться просить прощения, потому что это бессмысленно. Я бы удивился, да ты вечно все ставишь с ног на голову. — А ты мог бы меня простить? — А ты сам себя мог бы? — Нет. После долгой паузы Андрей все же стек с кресла и поверх одеяла лег к Виталику, от которого виднелись только русые пряди по подушке. Хотя наружу тут же выбралась нерешительная ладонь и замерла рядом с закаменевшим Андреевым плечом, не дотрагиваясь. — Что ты хочешь от меня? — вздохнул Андрей, разглядывая потолок. — Я имею право что-то хотеть от тебя? — Не беси. — Я хотел бы остаться. С тобой, если ты мне позволишь. Если я еще могу остаться. — До следующего раза? На заслуженную колкость Виталик ничего не ответил. Говорить, что чего-то не будет, ему не хотелось. Он не верил в обещания и поэтому старался их не давать. Что с ними, что без них — одна херня. Уж лучше без. Потому что даже на слух абсурд и мерзость. — Я люблю тебя, — тихо-тихо выдавил он. Это все, что у него было. Все, что он мог Андрею предложить. Сначала решил — тот не расслышал. Потом — и хорошо, что нет, какой теперь в этом толк? А в следующую секунду с его головы сдернули одеяло. По глазам Андрея было видно, что ему больно. Что он бы зажал уши руками, если бы не привык встречать проблемы лицом. — Какого?.. — прошипел он, впиваясь пальцами в подставленное горло, и без долгих предисловий воздух в легких закончился. Виталик на автомате дернулся и затих, не пытаясь ни вдохнуть, ни вырваться. Просто смотрел в глаза над собой и помимо какой-то извращенной справедливости момента чувствовал растерянность. В голове почему-то настойчиво билось: Андрей не мог так с ним поступить — кто угодно, только не он. Но мог и поступал. Вслед за признанием этого факта пришло смирение под руку с усталостью. Боль стучала в висках кровью, собиралась на языке горечью, сочилась из-под век и выламывала мышцы судорогой. Однако на кончиках пальцев уже цвело легкое онемение. Хотелось, чтобы это просто наконец закончилось. Виталик был согласен на темноту и, призывая ее, сам закрыл глаза. Ворвавшийся воздух вместе с кашлем едва не порвали ему грудную клетку. Щека горела. Видимо, Андрею все-таки пришлось приводить его в чувство. Лицо и почему-то плечо были мокрые, в волосы горячо загнанно дышали, а спину грели руки. Путаясь в складках ткани, Виталик ткнулся носом в маячившую поблизости ключицу и просипел без упрека, с сомнительной нежностью: — Больной ублюдок. Андрей со всхлипом рассмеялся и прижал его к себе теснее. — Зато теперь ты на собственной шкуре знаешь, что я пережил. На волне неласкового флешбека Виталик поежился и поглубже вдохнул воздуха и родного запаха. — Прости меня. Я... готов сдохнуть от твоей руки. Прежде чем ответить на это, Андрей долго молчал. А когда отмер, задумчиво поерзал подбородком у него на макушке и тоже вздохнул. — Ну и кто из нас больной ублюдок?