Если вы сорветесь с широкого подоконника

фотография 12 Добродетель двенадцатилетней девочки сидит у двуспальной кровати и не понимает, что же такое стряслось. Ричард Бротиган "Собрание Эдны Уэбстер"

В каком-то ином измерении она могла бы быть хорошей. Могла бы расти в полноценной семье. Не прятаться по ночам под одеяло, затыкая уши скрученной бумагой (уж что подвернулось под руку). Не думала бы всерьез, хватит ли у неё сил на убийство. Сценарий до смешного прост: 1) дождаться, когда все затихнет, кроме постоянно работающего телика 2) взять с кухни нож из тех, что поострее 3) пройти в родительскую спальню и встать слева от кровати 4) ударить – лучше в глаз, не промахнешься – в мистера-можешь-звать-меня-папой-Харгрова 5) опустить нож хотя бы трижды Это очень просто. Спящие беспомощны, как котята. Конечно, послабления ей больше не светит, нужно было делать это ещё тогда, после их громкой и яркой победы над тварями с изнанки. О, какой огонь плясал в крови, какая сила пульсировала в пальцах! Амазонка Макс. Макс-воительница. Победительница драконов, рыжая валькирия. Хах. Но тогда у неё ещё не было повода. Хорошего такого полноценного повода, благодаря которому её оправдал бы любой суд. Когда время упущено, нечего лить слезы. Но если он поднимет руку на её мать, она все-таки это сделает. Себя ей не очень жалко, может, она заслужила, может, какие-то высшие силы знали, кем она станет подстилкой и выполнили свою работу заранее. От недосыпа где-то в переносице собирается тяжесть, и так трудно держать голову прямо. Но нужно. Когда-то она была героем – пусть и одним из многих. А герои всегда ходят прямо. Прямо через окно (у мистера Харгрова выходной). Сползая с подоконника, она поскальзывается на осколках, валяющихся внизу и падает в них же. Как это понимать, мать вашу? Задравшаяся не вовремя штанина оставила простор для укусов стекла. Подорожник тут бессилен, детка. Как и скейт теперь, а значит, надо хромать к автобусу. Хорошо, что она встала пораньше, чтобы сбежать незаметно. Но он услышал. Он услышал и ручка двери, ведущей в её комнату, поворачивается бессильно. Раз и два. А потом начинает трястись в припадке, так, что стул, подпирающий дверь, скоро окажется на полу. Что бывает в таких случаях? Ровно ни черта хорошего, Макс. Сматывайся. По ноге течет, но это потом, вместе с прививками от столбняка – и все-таки приходится ехать на скейте, хотя бы до остановки. Зубы, глядишь, сейчас раскрошатся, а глаза станут красными от лопнувших сосудов. Тогда хоть проблема с Майком решится сама собой. Он, может, спокойно относится к кровоподтекам, но не к очевидному уродству. Как ей кажется, не то чтобы она знала его по-настоящему, грязные тайны – это пожалуйста (хорошо бы он баллотировался в сенат когда-нибудь потом, за такой компромат – «Как я была шлюхой Майкла Уиллера» - ей бы удалось стрясти много, очень много денег), а вот все остальное, человеческое – нет. А есть ли оно вообще? Пожалуй, ведь зачем-то он в это ввязался (у Макс нет хорошего слова для их встреч, вообще никакого нет, даже в мыслях приходится пользоваться стыдливым «это»). Боль от порезов, как и всякая другая, постепенно утихает и только глухо пульсирует, делая ногу ниже колена будто чужой. Автобус забит. Девочка с действительно большими зубами толкает Макс к сиденью. Черт. Надо бы вытащить эти проклятые осколки и все такое. Она не могла порезаться слишком сильно. Пытаясь найти тихое место, Макс сворачивает подальше от класса, но мистер Добсон – чертов пидор – не дает ей ускользнуть и препровождает на место. Они проходят Шекспира сегодня, и на повестке вопрос: потеряла ли дитя чета Макбетов, раз груди леди Макбет полны молока, но некого им напоить, кроме созданий ночи? О, заткнись, пожалуйста, заткнись, мне, блядь, снова больно. Со своего второго (ботанского, но как будто нет) ряда Майк оглядывается на неё (пришедшую под конвоем) чересчур долго, так, что сложно не заметить: - Мистер Синклер, Мистер Уиллер, не изволите ли повернуться к доске? О, ты такое претенциозное дерьмо, Добсон, лучше скажи, что у тебя встаёт на малолеток, если они, конечно, мужского пола. Тогда, возможно, и привлечёшь внимание аудитории. Впрочем, не факт. В Хокинсе как медом намазано для извращенцев всех категорий. Она криво ухмыляется, перед тем как завалиться набок и увидеть, как мир, начиная с углов, затягивает чёрной шевелящейся массой. *** - Ты хорошо ешь? Она говорит, это переутомление, ну и… твоя нога… Я могу возить тебя до школы, а, Макс? Потому что скейт небезопасен, серьёзно. Лукас так много говорит, что иногда хочется поймать все эти слова и затолкать ему обратно в глотку. На их свиданиях Макс поет про себя всякие душераздирающие композиции о спонтанных убийствах. Да, Макс никого не любит на всём белом свете. Аплодисменты, дамы и господа. Надеюсь, вы заранее заготовили камни и натренировали бросок. - Сегодня тебя заберут родители, но каждое утро им может быть неудобно, а с Билли… - Блядь, что? Кто им, на хер, позвонил? - Администрация школы. Но знаешь, тебе не идёт так материться. С чего ты так волнуешься? Но Макс уже ковыляет к выходу, так быстро, как может. Путь закрыт, за дверью уже слышен приближающийся голос душечки Харгрова – о, он наверняка не забыл утренний стул под дверью. - Меня тут не было. - У тебя проблемы с родителями, Макс? Ты знаешь, они не будут злиться. Макс ныряет за соседнюю ширму. - Где моя дочь? - Сэр… - Серьёзно. Вы оставили её, бессознательную, наедине с мальчиком? - Я её друг, сэр. - Знаю я таких друзей. Макс! Макс! Он безошибочно определяет её укрытие, но вот же засада, мистер Харгров, вас там встретит только открытое окно. Снова. *** - Я знал, что ты придёшь сюда. Майк, белый как полотно, – все веснушки пересчитать – скорчился у двери охотничьего домика. Макс молча пытается пройти мимо, но он закрывает собой дверь. - Нет. Нет, не ходи туда. Она пытается его отшвырнуть. Злости много, сил – нет, но могло ведь сработать. Майк не двигается. Сжав зубы, Макс использует его, как боксерскую грушу. Он обхватывает её руками, пытаясь оттащить прочь от домика. Как тогда, в подвале. Приходится перетерпеть, перенеся вес на больную ногу, она бьет его здоровой по голени, так сильно, как может, а когда выворачивается, локтем в живот. - Макс, не надо! Твою мать, Макс! Но она уже внутри. Да, не стоило. Её живот скручивает, что причиной – запах, зрелище в целом или усталость? Всё вместе, скорее всего. Пока её рвет за ближайшим деревом, Майк решается подковылять ближе. - Я говорил тебе. Почему ты никогда не слушаешь? Серьёзно, никогда. - А ты не мог как-то поточнее выразиться? Типа: на лежанке, где мы обычно трахаемся, прибили мёртвого – кто это был? Енот? – и ещё кишки, кажется, размазаны, и что там, внутренности разные, и про вонь тоже. Я не мастак в объяснениях, но видишь, могу. - Это сделали не охотники. - Ну само собой, Майк. Столько мяса зря и шкуру тоже уже не продашь. - Ты только не пугайся, ладно? Я буду рядом и никто… - Я не боюсь мёртвых животных. Это просто не слишком-то приятное зрелище. - Там было это. Он протягивает ей конверт. На нём выведено её имя большими печатными буквами. Внутри небольшая карточка: «Ты ведь знаешь, что бывает с плохими девочками?». И фотография. - Этот ублюдок оставил камеру в домике! Преодолевая рвотные позывы, она возвращается и перетряхивает все скудное убранство сторожки. Пусто. Пусто. Пусто. - Успокойся! Успокойся, её уже тут нет. Я смотрел. - У него должно быть видео, придурок. Как думаешь, скольким жителям Хокинса можно его отправить, чтобы тебе больше никогда не светило выйти из дома? Он молчит. Не двигается с места всё то время, что она швыряет вещи в узком пространстве. Но отстраняет, когда она тянется к еноту, и выносят они матрас уже вместе. Горит всё это дерьмо плохо, но они не успокаиваются, пока не сжигают его до угольков.