Если вы сорветесь с широкого подоконника

Уж если ты разлюбишь - так теперь, Теперь, когда весь мир со мной в раздоре. Будь самой горькой из моих потерь, Но только не последней каплей горя! И если скорбь дано мне превозмочь, Не наноси удара из засады. Пусть бурная не разрешится ночь Дождливым утром - утром без отрады. Уильям Шекспир "Сонет 90-й"

В тюрьме Хокинса нет совершенно ничего пугающего. Она даже по-своему уютная. Ещё бы, в камеры редко кто попадает, а сам участок чем-то похож на семейную гостиную. Майку хотелось, чтоб наказание было суровее. Десять плетей, допросы с применением насилия, да и повешение, в общем, были бы больше к месту. – Твои родители что-то там несут про залог, но я думаю, что тебе стоит провести ночку здесь, успокоиться и идти восвояси. Что думаешь, ребенок? – Я согласен. Но может, все-таки, восемнадцать суток? – Брось это. Кстати, к тебе посетитель. Я за стенкой, так что будь любезен и веди себя как джентльмен. Майк вздрагивает и обнимает себя руками. Если это она, то он не хочет ничего слышать, нет, это слишком. Хоппер вносит стул, ставит рядом с решеткой и впускает Джейн, перед тем как уйти ободряюще погладив её по спине. Она идет медленно, еле переставляет ноги и совсем, совсем на Майка не смотрит. Садится на стул. Молчание такое громкое, пожалуйста, убавьте звук, иначе у кого-нибудь здесь лопнут барабанные перепонки. Через тысячу лет она все-таки говорит: – Я не понимаю, Майк. Ещё через тысячу: – У меня нет для этого слов. – Начни с начала, – слабо улыбается он в ответ. Джейн тянется к нему. – Дай руку. Он протягивает ей свою большую неуклюжую ладонь. Тыльная сторона совершенно разбита и распухла. По рукам Майка видно – никакой он не боец. Вообще, в сущности, никто. – Зачем ты это делаешь, Майк? Я не могу, я… Чего ты ищешь? – Не знаю. – Я видела тебя. Я скучала и решила не звонить, а просто… посмотреть. – Ты подглядывала. – Не то чтобы Майк имел право на обвинение, но это ведь просто не честно. – Даже не буду спрашивать, что ты видела. Их руки все ещё слегка касаются друг друга, и от этого по коже бегут мурашки. Ужас, холодное понимание необратимости и ещё – совсем немного – возбуждение. – И долго ты смотрела? Она прячет глаза. Долго думает над ответом, потом шепчет: – До конца. – И после паузы: – Ты кусаешь губы, когда… – Они оба знают, о чем она недоговаривает. В общем, это самый пошлый диалог, который у них был за все время. – Ты весь в синяках. Откуда они? Майк молчит. – Кто был с тобой? – Не имеет значения. Случайная связь. – Макс действительно хватает проблем. А связь действительно случайная, если вдуматься. – Ты теперь любишь её? – Нет. Нет, я не люблю её. Я вообще никого никогда не любил, кроме тебя. – Тогда зачем? – Понимаешь, это… Хоппер заходит к ним и лицо его не обещает ничего хорошего. Подслушивал? Может, это семейное? Наверняка он слышал, понял, и сейчас убьет Майка, скорее всего – одним ударом. – Почему вы все время попадаете в неприятности, ребята? В дом вашей рыжей подружки ворвался неизвестный, по словам её матери. А вот Харгров меньше чем через минуту звонит и отменяет вызов. Есть идеи, что должен делать в таких случаях хороший шериф? – Вытащите её оттуда! – Майк вскакивает и атакует решетку, забыв, что она здесь вообще есть. – Я еду с вами. – Ещё чего. – Да выезжай уже, сукин сын! Ей угрожали! И этот ублюдок хочет все скрыть, может, это вообще он сам, может, она в одном доме с маньяком! Глаза у Джейн как блюдца и это, черт возьми, то понимание, которого ни в коем случае не должно было быть, провалиться ему в бездну за длинный язык. Но если с Макс случится что-то плохое, это будет целиком его, Майка Уиллера, вина. За которую просто нельзя расплатиться. Он уже и так натворил довольно. Шериф бросает ему ключ и Майк, упорно не попадая в скважину, пытается открыть собственную камеру изнутри. Джейн наблюдает. – Обещай не делать ничего плохого, – говорит он ей тихо. Губы Джейн сжимаются в тонкую линию. В ярости она уходит, хлопнув дверью. Но, когда они с Хоппером забираются в машину, заднее сиденье, на котором Майк ещё сегодня утром переживал все муки мира, занято. И кем же? Ответ очевиден. Хоппер только кидает взгляд в зеркало и никак это не комментирует. Если он намерен кого-то сегодня расколоть, так это Майка. – Рассказывай с самого начала, пацан. И Майк принимается за дело со всей грацией опытного лжеца, оттачивал которую минимум восемь месяцев (а на деле – всю жизнь). – Я не знаю точно, что происходит у неё дома. Макс никогда не говорила. Но старалась появляться там пореже, знаете, насколько возможно для подростка. Сейчас уже холодновато и она, бывало, заходила в сторожку, ту, что построил Род Бичем. Все знают, что он сейчас во Флориде у матери. – Она взломала замок? – Она ничего не взяла. Не сбивайте меня. Я узнал случайно. Три дня назад она потеряла сознание в школе, а потом её не могли найти. Я пошел искать туда, потому что беспокоился – мы друзья. И я увидел первым: кто-то прибил к кровати енота, за день, возможно, за два, запах уже пошел. И ещё письмо. Для Макс. – Что за письмо? – Что-то про плохую девочку и ещё… фотографии. – Какого характера? Майк выразительно молчит. – Ох ты ж черт… Почему вы сразу не пошли ко мне? Он мог уничтожить улики. Не знаешь, труп ещё там? – Мы сожгли его, сэр, вместе с матрасом. – Какого… Что надоумило вас на эту отличную идею? – Возможное наличие моей спермы на данном матрасе, сэр. Ну, конечно, этого он не говорит. – Судя по всему, у него есть не только фотографии. – Раннее взросление имеет свои минусы, пацан. На фотографиях был кто-то кроме неё? – Я не могу об этом говорить, сэр. Я обещал. Но Джейн уже наверняка сложила два и два. Как бы там ни было, дурой она не была. Хоппер же продолжал тихо материться под нос и требовать от Майка ответа. Бесполезно. Ответь Майк – и до цели бы они так и не добрались. А приехать как можно раньше было важно. И повезло, что шериф от веселых новостей сильно прибавил газу. Дом Харгрова встретил их тишиной. Все окна темные, у крыльца только машина Билли. Семейной – нет. На стук и даже на «это полиция» никто не реагирует. Шеф не выдерживает и обходит дом, вид разбитого окна кажется ему достаточно уважительной причиной для взлома. Изучив и сбитый с двери Макс навесной замок, и гвозди, вбитые в раму, он мрачнеет ещё больше и подает машину Харгрова в розыск. Майк же просто в смятении оглядывает комнату Макс. Он чувствует, что опоздал, что все кончено и цепляется за стену, как тонущий. Меньше недели прошло после того, как он сам стоял здесь, изображая садиста-любовника, как полнейший кретин даже не удосужившись узнать, что её беспокоит. Гвозди, мать его, в раме! Девичья комната, пусть и спартанская на вид, превращенная в камеру-одиночку! Почему он не спросил, в самом начале? Настолько был обеспокоен смесью из «Что же теперь будет?» и «Девочка дала мне, боже, у меня был секс!» ? Если бы это был какой-то другой парень, Майк бы обвинил его, назвал поганым ублюдком, и больше никогда бы не подал руки. Но это был он сам, а значит ненависть и презрение выросли в сотни раз. Потому что есть вещи, которые можно перечеркнуть, но не равнодушие. Джейн тихо подходит к порогу, задевает ногой валяющийся там замок и он гремит. Майк не то чтобы очень рад видеть её в том месте, где самозабвенно трахался с другой девочкой. Девочкой, которую гнусно предал. – В машину! Они засекли Найла Харгрова. – Майк, возможно, впервые слышит, как зовут этого урода. Он пробегает мимо Джейн и влетает на сиденье ещё быстрее шерифа. Судя по спидометру, нарушают они все возможные правила дорожного движения, но вряд ли такое волнует шефа полиции. Если на дорогу сейчас кто-то выйдет – вот казус-то будет. Но никого нет, и пейзаж невыносимо однообразен, и хочется заставить эту колымагу превратиться в феррари, а лучше – в бэтмобиль и преодолеть ко всем чертям законы световой скорости. Потому что даже так – долго. Слишком долго. Давно мелькнула надпись «Хокинс. Возвращайтесь к нам снова», давно кончились обжитые места, где же они, их видели недалеко – но с час назад. А потом он видит. Хоппер включает мигалку и две машины на предельной скорости – они сами и семейное авто Харгровов – приближаются к крутому повороту над насыпью. И секунда растягивается в одном бесконечном крике, потому что та, вторая машина, вдруг резко виляет. Передние колеса отрываются от земли. Как животное, она сначала встает на дыбы, а потом неуклонно, как в замедленной съемке, падает вниз, переворачиваясь. Майк видит очень хорошо – несмотря на то, что шериф ударил по тормозам слишком резко, и шины визжат, а лобовое стекло в считанных сантиметрах и спасает только ремень безопасности – как встречается с землей крыша автомобиля, в котором заключена Макс. Он просто не смог бы оторвать глаз от этого зрелища: купол машины сминается и кажется тоньше скорлупы. И треск этот похож на треск костей. Боже мой. Боже мой, нет. Он дергает за ремень и лишь на секунду оборачивается к Джейн. У неё носом идет кровь и зрачки невозможно расширены. – Как ты могла? – произносит Майк беззвучно. – Майк, нет! Но он уже выбирается из машины, пробегая мимо шерифа, отдающего в рацию приказы, мимо черных следов от шин на дороге, вниз по склону, так быстро, что падает, и катится вперед, туда, к общему гробу. Она уцелеет? Там вообще кто-то мог остаться в живых?