Если вы сорветесь с широкого подоконника

Им вспоминалось время, когда ее не было, когда никто не ходил в темноте на гору, когда необычные желания не гнали людей на западный склон и вообще не было необычных желаний. Лорд Дансени "Благословение пана"

У Майка на повестке дня семь кругов ада: – Ты хоть понимаешь, что это заносят в личное дело? От тебя откажется любой хороший университет! Станешь официантом или кем лучше, мойщиком машин? Тебе что больше нравится? Смотри мне в глаза, Майкл, когда я говорю с тобой! Майк поднимает на кончиках пальцев несуществующий поднос, легкой танцующей походкой подбирается к креслу, где сидит клюющий носом отец и нарочито громко спрашивает: – Портвейн или виски, сэ-э-эр? – Папа вздрагивает и смотрит на него сонно. – Прекрати эту клоунаду немедленно! – У мамы на шее даже жилы вздуваются. В крике ей нет равных. – Решил. Стану клоуном. – Майкл Уиллер! Немедленно сядь на место! Их прерывает телефон. В первый раз на памяти Майка мама не бросается к заветной трубке, а молча сжимает кулаки, пережидая приступ гнева. Но кто бы там ни был на другом конце провода, он настойчив. – Вы под домашним арестом, молодой человек. Иди к себе, немедленно смой всю эту грязь и не забудь сдать мне рацию. Подвал запирается до дальнейших указаний. Не то чтобы его это угнетало. Сегодня придется найти наказания пострашнее, чтобы напугать Майка – если такое, конечно, вообще возможно. Телефон продолжает орать не своим голосом. Мама все-таки снимает трубку. Поднимаясь, Майк слышит начало разговора: – Алло, кто… Нэнси, дорогая, у вас, должно быть, ещё совсем ночь, что… Он падает на кровать, не боясь запачкать покрывало. Перед глазами калейдоскопом мелькает Джейн, Макс, падающая в пропасть машина, двери реанимации с мигающей лампочкой, серое от волнений лицо Хоппера, ребята, глядящие так укоряюще, множество людей в больничных робах и тот склон, по которому он спускался. Склон – чаще всего. Снова, и снова, и снова. Эту карусель не остановить. – Майкл! Возьми трубку немедленно! Ты меня слышишь?! Он тянется к телефону, перекочевавшему из спальни Нэнси в его. – Наконец-то, – говорит Нэнси. – Мам, повесь трубку. Раздается щелчок. Какое-то время они с Нэнси молчат. – Что у вас происходит, Майк? И с кем ты дрался? – Неважно. Слишком длинная история. – У меня есть время. – Не сейчас. Ладно? Просто не сейчас. – Я приеду на каникулы, и ты мне все подробно расскажешь. А, и ещё я хотела спросить: ты не видел Джонатана? – Ох, Нэнси! Решай свои любовные дела в более подходящее время! И вообще, он бы уж скорее поехал к тебе. – Это важно, Майк. Его отстранили, и я… беспокоюсь. Если Джонатан приедет – позвони, договорились? И мама, повесь уже трубку, я слышала, как ты её сняла. – Милая, если хочешь поговорить об этом, то лучше со мной, чем с братом, что он… Майк опускает трубку на рычаг. Нужно жить дальше. А для начала – просто поспать. И хотя усталость огромная, как дом или даже Звезда Смерти, что-то очень тяжелое, на что он не хочет обращать внимания, не дает ему заснуть. И сжимает горло, и заставляет сердце падать куда-то вниз, и переполняет такой тупой болью, от которой не спрячешься под одеялом и не сбежишь, будь ты хоть самым быстрым человеком на земле. Он очень старается не думать, но имя само грохочет вокруг, будто разными голосами выбивая похоронный марш: «Джейн. Джейн. Джейн». Он не понимает, почему. То есть скинь она с обрыва самого Майка, он бы даже обрадовался. Каждый должен получать по заслугам. Но в машине было по крайней мере трое невинных людей – исключая, конечно, Харгрова, которого стоило посадить посмертно. После обрывков разговоров врачей, подслушанных им у палаты, Майк чувствует острое желание надругаться над трупом – испинать этот кусок мяса так, чтоб и одной целой косточки не осталось. Потому что он впервые видел Макс такой невероятно маленькой, такой слабой. Сломленной. Разве люди вправе делать такие вещи друг с другом? Как такое вообще возможно? Почему существует домашнее насилие, авто- и авиакатастрофы, лаборатории, где ученые пытают детей? Массовые убийства, преследователи, прячущиеся в тени, все эти психи, получающие удовольствие от насилия, среди которых и он сам, Майк. Когда он первый раз ударил и почувствовал от этого возбуждение? Когда – поддался, пересек черту, только ради вот этого вот шума в ушах, и сладкого, темного, саднящего удовольствия? И почему, вспоминая Макс, он все время перескакивает на неуместное: её припухшие после поцелуев губы; форма её груди под майкой, когда она не надевает лифчик; легкий красноватый след на её животе от пояса джинс, который открывается так медленно, если они не спешат; и замирающее «ах-х» от первого движения внутри неё, каждый раз – как откровение. Он действительно не любит её, но та привязанность, которая вырабатывается, когда знаешь тело другого лучше своего собственного, когда вместе с ним хранишь страшную тайну и переживаешь нелепые, а иногда жуткие ситуации – она ведь чего-то стоит? Впрочем, он предает и это, потому что вместо нежности и жалости чувствует возбуждение. Его не сбить, никак, даже мыслями об аварии и больнице. Майк не особо и старается. Ему кажется, вот он кончит – и тогда, наконец, заснет от усталости. Он смачивает пальцы слюной, потому что кожа на руках совсем растрескалась, а потом сует руку в трусы. Но разрядка все не наступает, даже наоборот, отдаляется, и устает рука, и тело ломит. Майк переворачивается на бок и всхлипывает, учащая движения, причиняя себе боль и умоляя некие высшие силы, чтобы кончить уже. А потом его окно открывается. Возбуждение спадает моментально, но он не решается вытащить руку, вообще боится издать хоть звук. Потому что теперь, возможно, маньяк пришел за ним. Проходит секунда, и ещё одна. Ему нужно обернуться. Он должен увидеть, кто – хотя это ужасно страшно. Голос раздается одновременно с его рывком: – Майк. Они с Джейн оказываются нос к носу, она вздрагивает и отступает. Он чувствует, как воздух снова поступает в легкие. И что рука липкая. Он сжимает кулак, но Джейн может почувствовать запах. Майк не знает про границы её опыта, но уверен, что если хоть раз чуял запах секса, то уже не забудешь. В конце концов, что он знает про Джейн? Он был уверен, что на убийство целой семьи она не пойдет – и где теперь эта уверенность? – Уходи. – Мне нужно сказать тебе. – Я не поверю. – Да дери тебя черт, Майк Уиллер! Я скажу – и ты выслушаешь, понятно? Даже если мне придется держать тебя силой! Он пытается двинуться, но ничего не выходит. Странное ощущение, ты свой и чужой одновременно, будто застрял в узком лазу под землей. И не туда, и не сюда. – Отпусти. – Выслушай. Они сталкиваются взглядами, упрямо стоя на своем. Им даже не нужно ничего говорить. Это некое животное ощущение, импульс тела: «Я – хищник. И готов к броску». – У тебя минута. Джейн собирается с духом, сжимает губы так, что они белеют. Кровь из носа особенно контрастирует с ними. Должно быть, её бедные сосуды совсем износились от всех этих опытов, реагируют на любое напряжение. Хорошо хоть, что это не внутренние кровотечения – ведь могло бы. – Я… – …этого не делала? Все ещё не верю. Я видел тебя, Джейн. – Молчи! Я не то хотела сказать. Я не знаю, не знаю, моя это вина или нет, понятно? И мне страшно! Я пыталась их остановить, но мне ни черта не было видно за вашими спинами, а потом Хоппер ударил по тормозам! Мне нужно видеть, Майк. Хоть краешек. А не болтаться на заднем сиденье, влетая головой в кресло. Я пыталась удержать. Только удержать. Майк чувствует, что она больше не пытается взять власть над его телом, слышит, как на звук слишком громких голосов поднимается наверх его мать – и не представляет, что ему делать. – Это может быть из-за меня, на самом деле из-за меня. Ручка двери дергается, но куда ей против супер-силы? И Майк ничего не может, когда видит Джейн такой. Он всегда старался оправдать её в своих мыслях, с самой первой встречи. И теперь ему просто нужно сделать то же самое для неё самой. – Возможно, они не погибли все, потому что ты их удержала. Ведь так? Он неловко обнимает её, стараясь не касаться запачканной рукой. И на время ему кажется, что все встало на свои места – единственно правильным образом.