Джон Тяк

День выдался влажным, но с относительно чистым (серым) небом. Супротив погоде мозг мой был чист и пуст, потому что единственное, чем я занимался вот уже неделю — это разбирался в местных законах детективного жанра, авторского права и права трактовки событий. Все было забавно, неоднозначно и явно сложнее, чем в моем прошлом мире. Либо здесь особый сорт писателей-супер-людей, готовых за каждую строчку ехать в Мухосранск брать разрешение у родственника очевидца событий. Не знаю. Беготня Оливера вокруг его девушки, пытавшейся привести в порядок растрепавшиеся от ветра волосы, гипнотизировала. Мы переглянулись с Дадли, держащим Феликса за подмышки. Любитель котиков после водных прогулок по Темзе был зеленее зеленого. — Разве… детей не должно укачивать сильнее? — Феликс дышал так сильно, что я непроизвольно потянулся в сумку за пакетом. — Не уверен, — дежурный у аттракционов медик настойчиво не поворачивался к нам передом, предпочитая точить лясы с охранником, — что кого-то вообще должно укачивать на пароме, — тем более укачивать начинает с возрастом, по моему опыту. Типа, лет с двадцати? Этому щеглу еще жить и жить. — Феликс, ты когда-нибудь катался на колесе обозрения? — Джоселин аккуратно взяла за руку Оливера, и тот перестал мельтешить. Мы все посмотрели на Феликса, но он все сильнее уходил в забытье и начинал уже тихонечко синеть. — Пожалейте кота и посадите его на землю, — Льюис подошел к нам с баночкой газировки и напряженной Ханной. Мне все время казалось, что собака от нервов однажды словит сердечный приступ, но она упорно продолжала существовать, — может кровь из пяток выльется обратно в мозг. — Он потом не встанет, — Дадли встряхнул Феликса, и тот наконец нашел в себе силы быть вертикальным самостоятельно, — ты точно пойдешь с нами? Можешь посидеть внизу, тебя посторожит Ханна. Если до этого Феликса просто мутило, а Лондонский Глаз пугал своей высотой, то теперь парень был готов залезть туда по опорам. Его пробила дрожь. — Ханна меня ненавидит, это злобное, урчащее, отвратительное… — Следи за языком! Ты говоришь о моей дочери! — А нахрена ты дьявола трах… Дадли влепил обоим подзатыльники, и мы наконец пошли в очередь. Народу было немного, все двигались быстро, но даже так Джоселин умудрилась намарафетить почти всех нас. Ей нужны были фотки, а наши унылые пацанские — у кого просто детские — прыщавые лица мешали ее чувству прекрасного. По-честному, чувство прекрасного у нее было именно что прекрасным — она сумела уложить мои почти кудрявые патлы так, что мое длинное пухлощёкое лицо перестало напоминать картошку. Я даже как-то, ну, вспомнил что мне года через четыре пора будет начинать клеить девчонок. Ближе ко входу нас догнали два почти рыжих, эм, «юноши» — близнецы Одан и Барт, моложавый непредставленный дед, которого сегодня на колесе и прикопают, и последним — наш с Дадли двоюродный брат. Шона я видел в первый раз — он был как половина Дадли в ширину и две Лилии в высоту, лицом отдаленно походил на смазливого Есенина, а волосами, пожалуй, на меня. Никак не смог посмотреть ему в глаза, потому что постоянно цеплялся взглядом за покрытый родинками лоб. Две кабинки Лондонского Глаза — заранее сервировали под старших и младших — соки, закуски, торт ради торта и шампанское. Они стояли в отдельном ящике рядом со стандартной огромной скамейкой. Феликса мы уложили туда сразу, дали ему в зубы канапешку и три таблетки аспирина. Джоселин отошла фотографировать толпу под нами, а я встал рядом с Оливером и пустым взглядом уставился на Вестминстерский дворец. — Феликс в августе поедет в Королевский Ветеринарный Колледж. — Я… Правда не удивлен, — я взглянул на семнадцатилетнего лба, обреченно смотрящего в потолок, — а ты? Оливер помолчал. — Наверное… Что-то с политикой. Бабушка так хочет. Не знаю. Юридический колледж может? — Джоселин, а у тебя есть планы на будущее? — Мода, — она улыбнулась и оттянула рукав джинсовой куртки, показывая замудренные явно самодельные пуговицы, — я уже шью одежду, но я хочу глобальности. — Ты станешь… главным по моде, я уверен. Девушка засмеялась и села на корточки передо мной. Я не был таким уж низким, но видеть не подбородок, а лицо (особенно такое милое) было приятно. Но как-то… слишком милое что ли. Я пригляделся к ушам, но сильно заметного рубца не заметил. Лоб? Хотя вряд ли здесь… Хм, не в корейской ли клинике ей делали операции на черепе? Потому что тогда мне придется буквально посмотреть ее десна. И нос. Надо потрогать этот милый прямой нос, ибо не бывает таких. — Спасибо, мне правда… не хватает уверенности, — она грустно улыбнулась и сделала наше совместное селфи. Бедный ребенок. Я поймал глазом блик из соседней кабинки. Стекло было тонированное, но что-то все равно можно было разглядеть. Я в который раз ловил себя на мысли, что здешний мир был… более жестким, более прямолинейным, чем мой родной. В кабинке с нашими старшими друзьями засветилось несколько вспышек подряд, и я подавил волнение и внутреннюю дрожь. Дадли был умным мальчиком. Возможно, как и Шерлок, он был перерождением какого-нибудь книжного персонажа. Одной из сторон конфликта между умами Преступного и Законного мира. Я молился, чтобы в нашем случае Законом не выступал Шерлок. Вечером, уже дома Дадли показал мне фотографию — одну из пяти существующих. Улыбающийся долговязый Шон на грани истерики, разве что не светящийся изнутри Льюис, рыжие Барт и Олан, держащиеся за руки, и Дадли — самый спокойный, но не менее радостный в лице. Во вскрытой скамейке, еще не укутанный в черную пленку, мертвый старик с ножевыми по всему торсу. Да, в этом мире не существовало «убийства в «Восточном экспрессе», но сама концепция ведь так проста и хороша? Одна жертва на всех была найдена легко — неприятный бывший гувернер, может, излишне жестокий к воспитанникам. Он не заслуживал смерти, был человеком седым и старой закалки. Для кучки богатых обиженных детишек — в самый раз. Дадли обладал удивительным чувством постоянной ненависти и отчаяния где-то внутри себя. Как самый младший, изначально его план состоял в том, чтобы стать тем дурнем в семье, о котором шепотом вспоминают перед Рождеством и никогда — на свадьбах. Но главный наследник подорвался, самый умный человек в семье сдох в сейфе, Лилия еле держалась, а я был сопливым школьником. На этой минорной ноте мы с этим парнем и спланировали то дурацкое убийство. Этот мир сам по себе был жестче.

***

Месяца через три мне позвонил из участка детектив Иллар, которого я слабо помнил еще по больнице после моего феерического якобы пробуждения в этом мире. Его голос казался мне усталым, хотя новость была неожиданно хорошей — нашли мою семью. Не в смысле, что мою одинокую мать, а полный комплект с дополнением в виде четырехлетнего пиздюка. Я не был уверен, что я вообще имел родственников в этом мире, в смысле, именно своих. Но поди-ка. После переговоров с соцработниками, мне устроили прямое включение с Костромой, и я впервые увидел своего отца. Я словно смотрел на себя из старого мира, только Валентин был темнее, с черными синяками под глазами и шрамом на виске. Мать всхлипнула. — Ванечка… Я проморгался. Ну да, я же Ваня. — Здравствуйте. Переводчик шепнула соцработнику наши нехитрые реплики. Маленький мальчик заглянул в кадр — он был больше похож на мою белобрысую мать, и такой же тонкий. Мы все поочередно обменялись взглядами. — Нам объяснили, что ты потерял память… — Валентин остановился, прочистил горло и продолжил более уверенно, — ты пропал пять лет назад, мы даже не знаем, что произошло. — Ты не мог уйти с кем-то или убежать, ты был слишком умным, ты был гением, Ванечка, — мать вытерла нос платком, — я брала тебя в институт — тебе нравилось сидеть на лекциях, боже, ты был таким тихим, няня не могла нарадоваться… Вы с Тёмой были бы хорошими братьями, — мальчик помахал ладошкой в экран. Мать взяла фамилию мужа — Михаицэ, в этом мире они состояли в счастливом браке и сочетались через год после моего рождения. Мать никогда не говорила о том, что произошло, почему она растила меня одна. И логично положить, что случился я по залету. Вполне возможно, Валентин просто не выдержал первого настоящего младенца и вышел за молоком? Все Михаицэ обещали приехать, оставив вопрос о моей принадлежности к семье Хэтвудов подвешенным. Я уже не был их ребенком, я был усыновлен в богатую семью, все мои настоящие воспоминания принадлежали Англии, меня заранее вербовали несколько престижных университетов и возил лицом по своей песочнице Майкрофт, а всё, что помнят мои родители — это пятилетний умный мальчик, совавших птиц и крыс в спирт (мне показали стеклянный буфет с этой коллекцией). Но, наконец мне раскрыли тайну моей больной ноги — да, врожденная аномалия, о которой необходимо было заботиться массажистам и физиотерапевтам, и если бы не мое исчезновение и последующий разъеб коленки об асфальт, то несколько плановых хирургических вмешательств исправили бы некоторые вещи. Мою медкарту обещали перевести и отправить по почте врачам. Домой я вернулся в странном настроении — уже не чувствовал себя инопланетянином в полном смысле этого слова, но что я делал три года своего отсутствия? Человеческий трафик? Бродяжничал в компании Офелии и подобных? Зачем? Я взрослый человек, мне было… явно больше двадцати. Я катался с чучелами по международным выставкам. Не пил по соображениям, охотился на лосей в Эстонии и ловил треску в Норвегии. У меня была заспиртованная коллекция гадов со всей планеты, а на праздники я дарил себе антикварные медицинские инструменты. Вряд ли мои вкусы сильно изменились. По лицу Лилии было понятно, что телефонный разговор с соцработником был для нее тяжелым. Старшие Хэтвуды вряд ли хотят хоть что-то слышать о еще одной проблеме в семье. Пока они в Португалии, разобраться со всем тайно возможно, но как поведет себя моя настоящая семья? С российскими законами меня вполне могли объявить украденным, пусть в приюте мне и нарисовали довольно красивую историю «потенциально потерянного сына любовницы брата какого-то родовитого чинуши».