Взмахнув кистью

Движения Катсуки резкие, он сильно нажимает карандашом на холст настолько, что четко слышно скольжение грифеля. Многие отмечают, что особенность стиля Бакугоу именно в его резкости, точности линий, накладывании их одну на другую, но при этом ему удается воспроизвести действительность в бесчисленном спектре эмоций и характеров. Катсуки с детства очень остро воспринимал мир, так же остро, какими были волосы на его голове. Детали отпечатывались в памяти, и он воспроизводил их, соединяя в общую картину. Импрессия, которую оказал на Бакугоу юноша с зелеными кудрями, была настолько сильной, что художник никогда не был так вовлечен в процесс созидания. Муза обняла его, поцеловав в лоб, и вот, Катсуки нахмурив брови, впитывает нутром образ Изуку, который послушно сидел в одной позе и не двигался. Хруст. Кажется, грифель карандаша сломался от упорного нажатия. Молчаливая пауза. — Черт, ненавижу, я же только начал! — такой поворот событий был неожиданным для Изуку. У Бакугоу были заготовлены еще несколько карандашей. Видимо, с художником такое часто происходит. Мидория наблюдал за тем, как меняется Катсуки, его состояние, тон, настроение. Несмотря на угрюмое выражение лица, творец был увлечен. Из разговора с Бакугоу, Изуку узнал, что он не учился ни в какой художественной школе. Будучи подростком, всегда прислушивался к собственным ощущениям во время рисования, не зная, как нужно на самом деле. Это порождало отчаянную ненависть ко всему, что Катсуки рисовал. Он не мог смотреть без отвращения почти на все свои работы, но экстаз, который получал при процессе, заставлял продолжать дело. Запах краски, звук кисти по холсту, затачивание карандашей канцелярским ножом. Противоречивые чувства боролись между собой, взрывая и сжигая бедную душу юного художника. Он сам не может объяснить, почему продолжает рисовать. На эти вопросы никто не знает ответа. Бакугоу поочередно смотрел то на холст, то на Изуку, но почему-то задерживал всегда взгляд на последнем. Мидория смущался, хотел отвернуться, но не мог, ибо сказано не двигаться. Весь процесс проходит под каким-то странным давлением в воздухе, между ними. Периодически Катсуки рычал, пыхтел и злился. Изуку не знал, на что именно художник злится, ведь его закрывал мольберт. — Всё в порядке? — спросил виновато Мидория, когда у Катсуки в очередной раз сломался грифель карандаша. — Да, в полном, не волнуйся, — стиснув зубы, выдал художник. — Просто я немного переживаю. Под словами «немного переживаю», Бакугоу подразумевал «во мне кипят чувства, буря, шторм, взрыв, ужас и мандраж». Спустя примерно сорок минут стараний, эскиз был закончен. — Ты помнишь, в каком положении сидел? — выдохнув, спросил Катсуки. — Да, помню. — Тогда можешь встать и посмотреть, какой эскиз получился, нужно твое мнение, а еще передохни немножко, — грубовато говорил Бакугоу. Изуку потихоньку слез с табуретки, размял конечности и подошел к мольберту. Сразу, когда кудрявый увидел эскиз, его глаза засияли, а губы расплылись в детской улыбке. — Это превосходно, Бакугоу! — Мидория тихо захлопал в ладоши. — Я поражаюсь твоему таланту! У хмурого Катсуки проступил нежный румянец на щеках. Звучит слишком искренне и приятно. Изуку правда похож на ангела, который спустился с небес, чтобы заражать добротой всех, с кем общается. — С... спасибо, правда я бы подправил еще многое, это далеко от идеала и... — Бакугоу очень смущался, но пытался этого не показывать. Изуку перебил его. — Не смей так говорить, это очень красиво, продолжай! — Во многом здесь твоя заслуга, Изуку. Ты вдохновляешь меня на такие вещи, — Катсуки стал серьезнее. Теперь румянец перешел на щеки Мидории, а смущение сковало руки в замок. — Я отдохнул, можем продолжить, — Изуку улыбнулся и пошел к своему месту. Он в точности запомнил свою позу и так же покорно сел. Катсуки тяжело выдохнул и подумал: «теперь самое тяжелое».