Божественный дар

Жизнь любого мага непрерывно связана с снами, вещими, правдивыми, лживыми, словно кривое зеркало, отражающими истинную суть человека или явления - снами, в которых раскрывается Душа. Если маг силен. Друиды придавали особое значение снам, и были правы. Уж Мерлин то, за долгие века своего существования, это знал. Ему часто снились Сны. А вот Мордред, юный безумец, снов видеть не должен был. Нет, всякие обычные, простые - это да, это конечно; быть человеком ему никто не запрещал. Мерлин внимательно следил за его сном. Вся комната юного чародея была опутана тонкими сетями Силы великого колдуна. Злым намерениям было не пробраться в этот дивный чертог; дивный для мага, вполне обычная комната юноши - для всех остальных. Но Мерлин, как и Мордред, и даже его мать, пусть и не направленно, чувствовали Силу этой комнаты. И Сила эта исходила не только от защитных чар Мерлин. Это ведь Мордред. Ангел, и вот еще одно тому подтверждение. А смотреть его сны? Мерлин, за первую сотню прожитых еще тогда, еще при правлении Пендрагонов, лет, успел изучить все книги, касающиеся вообще хоть чего нибудь, имеющего отношение к магии, и даже так он умирал от скуки. Не для кого было пробовать. Незачем было колдовать. Некого было защищать, не от кого было ожидать похвалы, пусть даже безмолвной. Ничего не было. А без Души магия Пуста. Мерлин смотрел сны Мордреда, как чудесные сказки, какими они, в сущности, и являлись. Сначало он начал все это лишь для того, чтобы разузнать, не показывает ли тогда еще мальчику подсознание сцены из прошлой жизни; хоть что нибудь, касающееся появление его здесь, здесь и сейчас. Но ничего не было. Обычные детские сны. Хотя нет - ангельские. Мерлин так привык к этому, как семья Томпсонов, живших с ним по соседству, привыкла каждый вечер в 7 часов собираться у телевизора, чтобы посмотреть любимый сериал. За нарушение этого "правила", "ритуала", бабушка, миссис Томпсон, нещадно ворчала на внуков, стуча острыми спицами в руках. Так что, никто не возражал. У Мерлина не было, кому возражать. У него был только он, и все, чего он хотел - быть ближе к Нему. Но в ту ночь все было не так. Не было золотистых облаков и чудесных цветков на кристально голубых, словно глаза Мордреда, озерах высоко над землей. Не было ни воспоминаний о детстве, буднях, ничего подобного, что "показывали" обычно. Мальчик вырос. И теперь ему снился он, Мерлин. Когда Мерлин увидел то, что видел его ученик, ему стало страшно. Неужели он опорочил прелестное дитя? Что он сделал не так? Но на уроках он, Мордред, вел себя как обычно, и, судя по его мыслям, ничего не помнил о своих снах. Только краснел иногда, видя красивую девочку. Ох уж этот подростковый возраст, одни неприятности. *** Во снах он бывал разным. То этим, милым, юным, хрупким до умопомрачения ангелочком, таким прекрасным и таким робким. Иногда он становился Мордредом, тем, кто погиб века назад, в королевстве под названием Камелот, прислужник Ненависти и Мести. И тогда уже Мерлину приходилось бояться и робеть. Сущность, прежняя сущность юного мага начала просыпаться в нем. Как угодно, но не так это предполагал Мерлин. *** - Кричи в моих объятьях, Эмрис, ибо я уничтожу... тебя... - Мерлин, пожалуйста, позволь мне поцеловать тебя... здесь... и... нет, не надо, прошу вас!.. Под глазами у Мерлина уже третью неделю не спадали синяки. Спать ему было необязательно, но то, что каждую ночь буквально вытворял с его астральным телом этот мелкий магический проказник, заставляло беднягу-старичка лезть на стены с такими мыслями... "Отключиться" от снов Мордреда он не мог, физически не мог. У него просто рука не поднималась. Метафорически. *** Юное тело прогнулось под его холодным прикосновением - пальцами вдоль позвонка, вниз, вниз, а после - обхватить бедра и не дышать, припав к нему всем телом, даже губы приложив к призрачно белой шейке, и слушать биение сердца, пока не покажется, что этот миг не исчезнет - и лишь тогда начать ласкать его, медленно, плавно разминая горячее тело, раскрывая, как солнце - бутон цветка, ноги и руки; облобызать грудь, плечи, шею; "спуститься" ниже, вдоль пупка и нежной кромки восхитительно темных волос, остановиться, снова замирая, посмотреть ему прямо в глаза, в эти глаза важнее любых небес, в их синие волны; окунуться, потерять себя без остатка, вдруг вздохнуть полной грудью, как утопающий - выныривая на поверхность, и, почему то краснея и пьянея от вида раскрасневшегося милого личика в очерке темных кудрей, на руки, раскрывшие объятия, распахнутые, на раскрытые в полустоне губы, такие свежие на ощущения, на вкус; бесстыдно лапать его, сокровище, давно потерянное и найденное без карты и компаса, за талию, за ягодицы и лодыжки - невозможно представить, как может возбуждать прикосновение к чужим тонким, словно запястья Юноны, лодыжкам; и на пределе дышать в марево кудрей в свете золотистых закатных лучей его невинного доселе тихого мирка, лишь шепча, мантрой, молитвой, одно только имя; а потом, умиляясь, прижимать к груди драгоценное тельце, прикасаясь к нему, как только можно, будто боясь нарушить связь, и вновь замирать, не дыша, в восхищении, слыша тихое сопение, следя за дрожью ресниц до самого благословенного рассвета. *** - Не смей извиваться!.. Чьи-то острые зубы впиваются меткой оскала в твое плечо сзади, прижимая тебя к алым от заката простыням сильным гибким телом бойца; чьи-то пальцы, не жалея, обхватывают твои запястья, с силой вдавливая ладони в мягкий пух облаков, на которых эта взрывоопасная страсть бьется диким зверем над тобой на подушках. - Эмрис, теперь ты мой, только мой, ты слышишь меня, чертов волшебник?!.. И стонать в ответ робкое "да", краснея от одной мысли о том, что сейчас вытворяет с тобой кудрявый дьявол; отдаваться полностью, без остатка, в до боли живой плен чужих желаний, яркий, неудержимый поток сознания. Равного тебе по Силе; немыслимо, невозможно - но Мерлин был только за эти игривые покусывания, обвинения в старых обидах, эти томные низкие стоны, сперму в будто не своих теперь кишках и приторный горьковатый вкус такой же светлой, как у того, другого, кожи, только с перекатывающимися мышцами под ней на цепких руках. Невообразимо, но Мерлин млел от осознания собственной силы над тем, кто делал из него слабого - силы, равной которой и в магии не было и нет, власти, даваемой лишь богами и непостоянными человеческими привязанностями; но Мерлин верил, что это сердце не обманет, потому что всегда, в объятиях сильных или в скованных у него самого на шее ободом руках он засыпал, это сердце, жаркое и все еще живое, билось в унисон с его, окаменевшем, неспособным забиться чаще под тяжестью лет сердцем. *** - Мордред?.. - Да, - отвечает ему тихий приглушенный шепот в темноте погасших перед тем, как проснуться, светил. - Ты правда не помнишь меня?.. - Что? Я должен помнить что то еще? - тихий, но такой заливистый, смех пробирает все естество старого чародея до костей. - Неужели нужно что-то более?.. Руки, невесомые, как сон, нежно обнимают Мерлина за шею, поднимая своего владельца на уровень его, Мерлина, губ; и губы, как перед таинством, послушно дрожат под взглядом синих глаз в мерцающей темноте несуществующей ночи. - Мы будем вместе и там тоже, верно? - жадное сбивчивое дыхание оставляет вполне ощутимые ожоги на обкусанных в кровь губах, румянец, волной наполняющей нежные щечки кровью - будь Мерлин вампиром, он бы не удержался и прокусил; прокусить эту нежную, тонкую кожу, и наполнить всего себя его жизнью, его цветом, символом распустившейся розы, упавшей в пик своего цветения на бескрайнюю гладь океана... Желание это вполне мог осуществить тот Мордред, что помнил все. Этот Мордред кричал и чертыхался, бессильно, и не сопротивляясь, буквально ублажая своего бывшего врага. Ничего о том, почему здесь есть именно он, этот Мордред тоже, очевидно, не знал. Он старался не разговаривать с Мерлином после секса, а если и говорил что нибудь, так это только то, что умер он, несомненно, с мыслью о мести и предательстве, и что, несомненно, пламя его мольбы достигло, пожалуй, ушей Богов, и они... Правда, зачем они "заставляли" его насиловать Мерлина, он, очевидно, не знал, и думать, похоже, не хотел; но, признаваясь, что отомстить он хотел именно ему, Эмрису, как источнику всех его бед (что, несомненно, не было всей правдой), он отнюдь не отрицал, что, похоже, его последней мыслью было именно воспоминание о нем, об Эмрисе. Мысль об этом одновременно жгла душу Мерлина, и бальзамом ложилась на раны. Помыслить такое - ни в жизнь невозможно, но, кажется, он, Мордред, был предназначен ему судьбой еще тогда, в Камелоте; просто то, что он, Мерлин, принимал за недоверие и сомнение, было,очевидно, ревностью или обидой. Мерлин и сам толком не помнил, что он чувствовал тогда - с годами мысли стареют, а чувства притупляются; но он точно знал, что то, что он видел в Мордреде, было сильнее многих его уз, только Артур, пожалуй, как господин и товарищ, был для него важнее, имея полное право и на это. - Не забывай, что это мой сон. Впервые за долгие минуты молчания прервал тишину вдруг Мордред-рыцарь, боком сидящий к в бессилии лежавшему на перинах-подушках Мерлину, словно изваяние каких нибудь греческих скульптором дальних эпох. - И что?.. Мордред?.. Мотнув при звуке своего имени кудрявой головой, рыцарь в задумчивости ответил лишь: - Все, что здесь - мое. И ты тоже. Ясно тебе?.. - после, повернув голову и направив чистый синий взгляд горящих во тьме подсвеченными сапфирами глаз, продолжил вдруг он, - Не смей думать об Артуре здесь, и сейчас. Я не хочу даже слышать этого. - И снова взгляд направлен в Пустоту где то слева, за гранью придуманных небес. *** - Эй, учитель, эй, вы забыли!.. Звонкой трелью звонок развеял все школьные печали, дети, зашумев, повставали со своих мест в душных классах, оставляя парты в одиночестве изнывать в помещениях, вырываясь навстречу прохладе коридоров с открытыми настежь дверями и окнами, навстречу свободе, ветру и весне. - Да, да, верно, спасибо, за помощь... Окинув подозрительно рассеянного преподавателя недоверчивым взглядом, непоседа из младшего блока все с тем же рвением помчался куда-то назад, к зовущим его товарищам, смеясь и уже напрочь забыв и об учителе, и о тетрадях. В руках заместителя была тонкая, исписанная вдоль и поперек мечтательно изощренным почерком тетрадка, синяя, в возмутительно синюю линию, подписанную синим карандашом. Это была тетрадь Мордреда; и как он мог забыть о ней, покидая класс? Наверное, не только дети скучают по свободе, запертые в здании школы; наверное, не только тысячелетние старцы-чародеи могут любить и мечтать, осыпая градом взглядов тонкую потрепанную тетрадь; и вот, посмев, тихо, оглядываясь, чтобы не заметили, прижаться губами к косым буквам на обложке, почти чувствуя языком, как старательно их владелец выводил непослушные завитки, возможно, улыбаясь а может быть даже, хохоча... - Господин Мерлин?.. В прозвучавшем, как гром средь ясного неба, голосе у него за спиной можно было прочесть примерно следующее: "Эээ, это моя тетрадка? Что это вы делаете там с ней, извращенец? Вы ведете себя странно, одумайтесь; а обернулись вы так, будто я застал вас на месте преступления с поличным, а не в опустевшем коридоре школы, вашей школы, с тонкой тетрадкой в руке..." - Мордред? Эээ, что ты делаешь здесь? Урок ведь уже начался, да? Иди скорее в класс!.. - Не торопите меня, у меня к вам дело, - вдруг покраснев, ответил, улыбаясь, ученик.У Мерлина сердце в пятки ушло - ну какое тут сможет быть "дело", когда итак в висках колотит, словно бешеное, а исходящий от парня мощный поток энергии так и норовит сбить с ног. - Что?.. Дело? Какое тут может быть дело?.. Замявшись, опуская взгляд, виновато кидая взгляды из под полуопущенных ресниц, парень вдруг выдал: - Мне не с кем идти на школьный бал. Может быть, вы поможете мне оставить в тетрадке записку для Сьюзен Митчелл?.. Ах, да... Черт, что еще за Сьюзи?! - Что?.. Да, да, конечно, можешь не переживать об этом... Что нибудь еще? - Нет, - ответил, сияя от радости, вмиг повеселевший ученик, - я заберу тетрадку позже!.. И все это из за какой то там Сьюзен?.. Плохо ты, Мерлин, знаешь мужчин. Особенно друидов, особенно поглощающих тебя в собственные сны. Мордред, сын лугов, пестреющих травами, создание небес, решивших вдруг заигрывать как-то с Луной; ты, полевой дух распутья, вечный неприкаянный странник, без дома и смерти; ты, мягкость синеющих вод, и сухость, обжигающая, давящая сухость прибрежных песков; холодный, как остывшая в форме сталь, и горячий, словно сигнальный факел, ведущий разведку в пути; ты, моя личная кара за давно минувшие страхи, и горе, и слезы; за томность ночей, тех, которые могли бы стать твоими, но были пусты без тебя; от тех, кто пал, следуя повелению блеска твоих глаз, властному движению руки. Ты, тот, чье тело - но не душу - спас я когда то от безжалостной смерти, имя которой - правосудие, спас на погибель всему моему Делу, моей жизни, моей скорби. Все, все, что у меня было, что есть и что будет, я отдаю тебе. Может быть, тебе хоть этого не покажется мало?.. ***