In Trutina

Уайтчепел накрыла пятничная ночь, и эль тёк рекой. Эд был в Лондоне уже несколько месяцев, и восхищение всё ещё не прошло. Грачи оплачивали все счета, и он мог есть и пить вдоволь, не задумываясь. После голода в Суиндоне это был настоящий рай. Трёхпалый Билл был уже на середине забавной истории о своей первой жене, когда раздался грохот, за которым последовал вопль, и в пабе воцарилась тишина. Эд обернулся и увидел, как Бешеный Майк — лейтенант Грачей — встряхнул какого-то паренька за воротник. — Мои восемь фунтов, живо, — прерывисто рявкнул он. — Верни мне мои восемь фунтов. Он выглядел безумным. Его волосы торчали во всех направлениях, а одежда была местами порвана. Руки дрожали, даже когда он вцепился в чужую рубаху. — Чёрт тебя дери, Майки, — выдавил ему парень. — Нет у меня их сейчас, приятель, какой бес в тебя вселился — Майк ударил его в лицо без предупреждения, сбивая на землю. Паб одновременно задержал дыхание. — Я дал тебе их в долг, — сплюнул он, — мне нужны мои деньги прямо сейчас! — Какого, — выдохнул кто-то из толпы, наклоняясь проверить лежащего без сознания приятеля, — на хрена тебе они так сдались прямо сейчас? — Надо выбираться из города, — вздрогнул Майк, озираясь безумными глазами. — Надо убираться, и поживее. — Что? — воскликнул ещё один голос. Эд узнал ещё одного лейтенанта, который, по слухам, общался с Джеком напрямую. — Ты не можешь вот так свалить, ты совсем съехал с катушек? Ты не можешь так просто бросить Грачей. Майк начал становиться похожим на загнанное в угол животное. — Надо бежать, или она убьёт меня, — выдавил он. — Она убьёт нас всех, я вам говорю, всех до последнего. Эд почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Кто, Майк? — натужно усмехнулся второй лейтенант. — Слушай, ты, кажется, перебрал — — Сестра Фрая! — заорал Майк. — Вы все сидите тут, но ничего не знаете, она собирается нас всех убить, мне надо бежать, я не хочу умирать — — Майки, Майки, — подошёл к нему бармен с поднятыми руками. Все эти крики не сулили выгоды его бизнесу. — Всё будет хорошо, выдохни — — Я видел её! — продолжал кричать Майк. — Я был у леди О, леди О мертва, они все мертвы, я видел её! Глаза словно у демона, и она убила с дюжину людей на моих глазах, у нас не было шанса, а она даже не запыхалась, я жив только потому что спрятался, и даже так она меня увидела, она смотрела прямо на меня, и я жив только потому, что она не захотела тратить на меня время. Его голос оборвался, и он тяжело пытался восстановить дыхание, пока весь паб смотрел на него в потрясённой тишине, словно решая, что делать дальше. — Сожалею, — прохрипел Майк, доставая пистолет и взводя курок. Все напряглись, все руки вмиг потянулись к кобурам. — Гони мои деньги. Быстро, мне надо бежать из города, я должен бежать — Раздался внезапный треск, и Бешеный Майк медленно упал на пол лицом вниз. Билл стоял за ним, держа в руке горлышко бутылки, только что разбившейся о затылок Майка. — Больной ублюдок, — пробурчал Билл. — Что за чертовщину он нёс? Прозвучал неловкий смех, и болтовня в пабе медленно восстановилась, когда все наконец попытались забыть о произошедшем. Но Эд сидел тихо, и изнутри его словно стиснул кулак. Он знал Бешеного Майка. Бешеный Майк был из Суиндона, как и сам Эд, и Эд приехал в Лондон, только потому что знал, что Майк пристроит его. Там, в Суиндоне, Эд как-то видел, как он пристрелил несколько бешеных лошадей на спор. Он дрался с местным шерифом, и это было для него ерундой. Он был бесстрашным. И сильным. И несмотря на прозвище, он был абсолютно вменяем; оно относилось к его легендарной вспыльчивости, а не к замутнённости рассудка. Глядя на лежащего на полу Бешеного Майка, Эд подумал, не стоит ли ему съездить навестить ненадолго мать. Он как раз накопил достаточно, чтобы заплатить за поезд. Да, быть может… Быть может, он съездит на север, совсем ненадолго. Это не имело отношения к случившемуся. Он всего лишь вёл себя как примерный сын, сказал он себе. Он покинул Лондон той же ночью.

***

Иви выехала из Индии в Лондон, чувствуя в животе тугой узел. Частично это был страх того, что она обнаружит по прибытию, разумеется, и молчание Джейкоба беспокоило сверх нормы. Но, будучи честной с собой, она знала, что большая часть её тревоги возникла из незнания, сможет ли она справиться с тем, что ожидает её впереди в Англии. За годы, проведённые в Индии, Иви в основном уделяла внимание обучению новичков и поиску артефактов. Она возобновила тренировки, да, но это были тренировки по рукопашному бою и деревянные мишени. Годы прошли с её последней миссии, и ещё больше — с её последнего убийства. Она не знала, сможет ли сделать то, что было нужно Джейкобу. Когда она приехала и сержант — точнее, уже детектив, напоминала она себе, — Абберлайн показал ей место первого убийства, узел медленно стал трансформироваться в что-то более похожее на злость. Она видела то, что делал Джек, кошмары, которые Джейкоб не смог пересказать ей в письме. Угрюмая злоба волнами клубилась в её венах, подобно утреннему туману над Темзой. Стоило ей увидеть кровь в комнатах Джейкоба, она была полна гнева. Её ярость двигала ей. Она заостряла её сознание, как никогда и ничто прежде, сужая весь её мир до пределов одной цели: найти Джека. Убить его. Она не избегала Грачей и не пыталась уменьшить кровопролитие, которое сама же и провоцировала на улицах. Детектив Абберлайн был в отчаянии и начинал сомневаться в ней, но она не могла мыслить ясно. Они предали Джейкоба, предали всё, что он создавал двадцать лет, и причинили ему невыразимую боль. Стоило им пойти ей навстречу, она сразу же метала в них иллюзию страха, и их жалкие жизни оканчивались в водовороте паники. Они этого заслужили. Она не помнила себя в таком гневе никогда за всю жизнь. Даже минуты злости на Старрика были ничем в сравнении с этим, с тем, как этот гнев окутывал её каждую секунду. Он поглощал её, и она была ему рада. Он удерживал отчаяние, которое было всё ближе с каждой секундой. Когда-то она наблюдала, как пружины на автоматическом кране сломались. Вся машина тряслась и тряслась, пока не развалилась целиком с ужасающим грохотом, хрустя ломающимся, словно бумага, металлом. Так она чувствовала себя, когда нашла Джейкоба, глубоко в подземелье Ламбета, искалеченного и изломанного. Словно желая разрушить её изнутри, её бессильный гнев нашёл отклик в ней самой, и всё её тело содрогнулось. Она не могла себя узнать. Джек высмеивал её эмоции, когда пытался одержать над ней верх. Он спутал её дрожь со страхом и решил, что он владеет ситуацией. — Выходи и поиграем, — дразнился он, — кто из нас кошка, а кто мышка? Да, ты хорош, подумала она, когда он парировал её удары. Ты был бы великолепным ассасином. Нет ничего постыдного в том, что Джейкоб проиграл тебе под весом надежды на твоё излечение. Стоило Джеку на секунду ослабить защиту, отражая её удар, она пронзила насквозь его шею клинком с яростным воплем. Да, ты силён. Но я сильнее.

***

Когда Джейкоб открыл глаза и увидел четыре влажные стены его новой тюрьмы, он не имел ни малейшего понятия, где он и сколько он был без сознания. Он был в подземелье, но это было всё, что он знал. Всё болело. Но Джек не собирался дать ему умереть; он насильно проталкивал еду в горло Джейкоба, притаскивал странную еду — всегда в разное время, сбивая с толку о времени. Он получал чистую воду, а как-то раз даже некрепкое пиво. Джек чистил раны Джейкоба и бинтовал его сломанные кости, не давая распространяться инфекции. Джейкоб быстро понял, что им руководило не милосердие. Стоило ранам зажить, Джек вскрывал их заново. Кости срастались достаточно надолго, чтобы быть снова сломанными под ботинками Джека. Это был бесконечный цикл лечения и калечения, лечения и калечения. Джеку было недостаточно ранить его тело, разумеется. Он часами сидел у Джейкоба, рассказывая о смерти его любимых учеников. Это были девушки, которых Джейкоб тренировал годами, кого-то знал с детства. Подробнейшие отвратительные описания Джека были настолько довольными, настолько яркими, что когда Джейкоб услышал их впервые, он согнулся пополам, и его вырвало. Единственное, и только, что держало Джейкоба на плаву, было знание, что Иви придёт. Она скоро будет здесь. И она всё исправит. Это было первым лучиком надежды в заключении Джейкоба: Джек ошибся, сказав, что Иви приехала. Это должно было сыграть как попытка его поддразнить, он знал — вместе с угрозами Джека, что он с ней сделает, угрозами отвратительными, фантазиями, которые он выложил Джейкобу с пристрастием. Но Джек не знал Иви. Джек пришёл чуть позже, пытаясь бахвалиться, что он уже убил её, обесчестил и оставил на всеобщее отвратительное обозрение толпы. Но Джейкоба это не пугало. Убей Джек её на самом деле, он бы, без сомнения, принёс бы её тело в его тюрьму, больной трофей в знак его триумфа. Тела не было. Она была жива. Джейкоб знал, что она где-то там. И знал, что она придёт. Так что он ждал, балансируя между сном и явью, стараясь не возвращаться сознанием в реальность, чтобы быть как можно недостижимее для Джека и его бесчеловечных удовольствий. И наконец, спустя вечность или спустя секунду, она появилась. Прекрасная, как он и помнил. Здравствуй, хотел он сказать. Я знал, что ты придёшь. Не волнуйся, не будь такой печальной. Всё улучшится, теперь, когда ты здесь. Я люблю тебя. Ты здесь. Я знал, что ты придёшь. Я люблю тебя. Но его губы не слушались его, поэтому он прижался к ней, надеясь, что ей хватит этого, чтобы услышать уверенное биение его сердца.

***

Она вышла из комнаты, где врач осматривал его, не уверенная, что сможет выдержать подробный осмотр всех его ран. Позже он сказал Иви то, что она и так знала: ран у Джейкоба было множество, и его выздоровление было под вопросом. Она не отходила от него три дня, пока он был на грани забытья. Не зная, куда идти, она привезла его в его старые комнаты, начисто убранные от крови женщиной, которой Иви заплатила три шиллинга. Она беспокоилась, что позволить ему очнуться в комнате, где началось его заточение, жестоко. Но ещё сильнее она боялась его паники, если он очнётся в совершенно незнакомом месте. Похоже, здесь не было верного ответа. Кинув матрас возле его кровати, она следила за ним, пока он спал. Она размочила в молоке немного мягкого белого хлеба, уговаривая его поесть в редкие минуты, когда он приходил в себя. Она пыталась уговорить его выпить немного чая, то и дело смачивала его горящий в лихорадке лоб влажными тряпками. Она часами ходила туда-сюда, всё ещё не до конца усмирив свой гнев. Но с ним уже нечего было делать. Он должен был поправиться. Должен был.

***

Джейкоб чувствовал, что становится всё сильнее, когда бодрствовал, даже если не мог хорошо общаться с Иви. В основном он хотел, чтобы она перестала выглядеть такой обеспокоенной. Увы, возвращающиеся силы означали возвращающиеся кошмары. Умоляющие лица его учениц преследовали его повсюду, стоило ему сомкнуть веки; спрашивали, почему он бросил их, почему не сумел спасти. Мне жаль, хотел он сказать. Мне так жаль. Я пытался. Я хотел. Он открывал рот, чтобы заговорить, но голос не подчинялся ему, и он снова оказывался в темноте Ламбета, где над ним склонялся Джек, убивая их, дразня его. Но когда он выныривал из щупалец сна в темноту, мокрый от пота, с перебитым дыханием, Иви была рядом. Радость казалась неправильной, но он был рад. Она гладила его по волосам, прижимала холодные компрессы к его шее, шепча что-то успокаивающее. Она изменилась, и вся его энергия была направлена на то, чтобы заметить все изменения. Он словно не мог поверить, что она действительно здесь. В её волосах пролегли тонкие серебряные нити, и вокруг глаз и губ появились морщинки. Возраст сделал её тише, менее активной, чем в молодости, какой он её помнил. В её движении появилась скованность. Поиск Джека дался ей нелегко. Но дни шли, и с болезненной очевидностью он осознавал, что она не изменилась в мелочах: тот же смех, тот же взгляд, тот же острый ум. Та же нежность в прикосновениях. Всё та же Иви. Всё так же красивая. В какой-то момент он притянул её к себе, а она позволила. Спать стало проще, когда он обнимал её, его руки покоились на её талии, его нос в её волосах, её сладкий аромат удерживал его кошмары при себе. Позже он думал, что для неё было пыткой лежать так смирно часами, когда внутри кипела бешеная энергия. Но она не двигалась. Он начал выбираться из постели. Они пили чай, знакомый ритуал его жизни. Она неустанно говорила о людях в доме, сплетничала о женщинах с верхнего этажа, мальчишках с улицы, мужчинах в магазинах. Он в основном кивал и пил свой чай, но он молчаливо ценил её болтовню. Он потихоньку начал ходить, делать растяжку, мышцы после долгого неиспользования слушались с трудом. Он разрабатывал лодыжку, искалеченную до такого состояния, что ему приходилось смириться с мыслью, что, возможно, он навсегда будет прикован к трости. Он позволил ей помочь ему, когда наконец решил, что ему надо вымыть не только голову; она побледнела, увидев впервые шрамы на животе и ногах. Они были болезненно-красными, но чистыми, и он знал, что однажды они побелеют. Они играли в карты. Он был более хитрым; она всё ещё слишком осторожной. Она пыталась научить его шахматам. У него выходило ужасно. Он снова начал смеяться; в основном потому что он не умел не смеяться. Мало-помалу и она начала. Они забыли о мире вокруг. Она иногда уходила за едой и сразу возвращалась, не покидая его комнат. Он знал, что она хотела, чтобы он начал выходить, но он был не готов. Не сейчас.

***

Многое из того, что Иви помнила о Джейкобе, изменилось, но сложно было сказать, из-за их разлуки или из-за его заточения у Джека. Он стал намного сосредоточеннее, намного серьёзнее. Когда она выходила на улицу, люди говорили о его лидерстве с уважением, бремя которого он нёс на своих плечах. Пока он отдыхал, она смотрела на его лицо, и не могла не отметить, что он всё ещё был красивым. Возможно, красивее, чем в молодости. Она очертила контур его скулы лёгким прикосновением, вспоминая его отчаянные подростковые попытки отрастить бороду. Он хотел, чтобы она спала в его постели, и ему было очевидно больно, так что отказаться было невозможно. Даже когда он трясся в кошмарах и бессловесно стонал на Джека во сне, она обнаружила, что её тело помнит и другие его прикосновения. Она краснела, словно ей снова было восемнадцать, и она была безмолвно благодарна, что он предпочитал обнимать её маленькое тело, касаясь её спины. Её стыд оставался её личным.

***

Он думал, что, возможно, он достаточно взрослый, чтобы держать свои основные инстинкты в узде, со всем его существованием, нацеленным только на восстановление. К сожалению, Иви не всегда взывала к его лучшей стороне. Как всегда, как обычно, он не хотел давить на неё. Но он хотел давить на себя, чтобы она улыбалась. Он тренировался с ней — осторожная растяжка, небольшие упражнения, хотя больше всего на свете он хотел остаться в постели и позволить миру идти своим чередом. Он позволил ей приводить гостей, тех, кто переживал за него в его отсутствие. Нелли разрыдалась, увидев его, держа его за руки, икая, рассказывая, как она беспокоилась. Это было неловко. Иви улыбалась поверх её головы, и это того стоило. Так он и обнаружил себя, держащего Иви за руку, опирающегося на трость, на крыше в один солнечный день. — Я не знаю, готов ли я, — протестовал он. Она тянула его за руку и улыбалась, и в его груди словно что-то перевернулось. — Ты готов. Это не совсем улица. На крыше никого, и день хороший, тебе нужно немного солнца — бледность — это некрасиво, что бы не говорили твои дурацкие книжки о вампирах. Он жаловался, а она смеялась, подхватывая его под руки и помогая пролезть на крышу. С кем угодно это было бы невыносимым унижением. С ней он просто обнаружил, что во рту пересохло, когда его лицо оказалось так сильно прижато к её груди. Иисусе, ему что, всё ещё было шестнадцать? Они сидели на крыше. Поначалу, кажется, была странная лёгкость вкупе со странным предвкушением в животе, с недостатком воздуха в лёгких. Со страхом. Но она держала его за руку, а своей свободной рукой гладила его по спине, и это чувство ослабло, сменившись теплом солнца на лице. Может быть, они могли бы начать всё сначала. Это будет медленно и сложно, но может, он мог сделать это. Он посмотрел на неё и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Он ощутил, как краска заливает его шею, когда она, как много лет назад, наклонилась к нему и прижалась губами к его губам.

***

Всё было так же, как она помнила. Как и должно было быть. До боли идеальным. Когда она отстранилась, он нахмурился, и на секунду ей показалось, что он разочарован. Вместо этого он рвано выдохнул и снова притянул её к себе. Он прервал поцелуй и прижался лбом к её лбу. — Ты снова уедешь? Она подумала об Индии. Она подумала о Генри, о браке, который был бы идеален, если было бы достаточно крепкой дружбы без влечения. Она подумала о дочери, которой не было, о доме, который не стал ей домом, о любви, которая не возникла. Она подумала о решениях, сделанных десятилетия назад, о чувстве долга, которое привязывало её к ним. О том, были ли они достаточны, чтобы оставить её на одном месте. Она подумала о Джейкобе, о переломном моменте, когда она думала, что потеряла его. О потерянных возможностях. Она подумала об оставшихся ей годах, ограниченных, ценных, о том, чего она от них хотела. Она чувствовала его пальцы на своей талии, слышала дрожь в его голосе, подумала о его густых тёмных ресницах. — Нет, — тихо ответила она. — Нет, я думаю, что останусь.