He lives in you

— Пожалуйста, расслабься, — Стефан дотрагивается до предплечья Дениса, сквозь тонкую ткань чувствуя, как сильно напряжены его мышцы. Обхватывает запястье под белоснежным манжетом и начинает растирать прохладную кожу, чтобы немного ее разогреть. На ледовом катке Марупе свежо и температура ниже обычной тренировочной на несколько градусов, но все же не настолько, чтобы тело превратилось в подобие мраморной статуи. Виной тому нервы и состояние стресса, которое тот упорно не умеет принимать — борется с ним, сопротивляется, искусственно пытаясь избавиться от лишних эмоций вместо того, чтобы направить их в нужное русло. Волнение сковывает не только сознание, но и мешает физическому настрою, стесняет движения, делая их отрывочными, резкими и дерганными. Домашний старт — не более чем формальность, критерий для отбора на Олимпийские Игры, но здесь у мальчика нет конкуренции, в его категории нет других участников и единственным соперником для себя является он сам. Растирает ладони, разминает пальцы, проверяет работу мышц, ощущая, как того потряхивает перед выходом на лед, как пытается унять тревожность, повторяя дыхательные упражнения, но дрожь все еще сильно заметна, а мускулы слишком зажаты. Из раза в раз одно и то же, да что же это?.. Хочет успокоить привычным поглаживанием по лопаткам, на несколько мгновений прижать к себе, шепнуть что-то ободряюще-ласковое, вселяющее уверенность в собственных силах. Но стоит расстояние сократить и ближе придвинуться — их личный ритуал крошками стеклянной пыли осыпается на испещренный царапинами пол. Глухая стена и только сильнее стиснутые пальцы.  — Денис…  — Я стараюсь. Не смотрит в глаза, чуть заметно кивает, делая глубокий вдох. Где-то недалеко, на другом конце арены слышен голос его мамы. Стефан качает головой, но отстраняется и отступает — понимает причину скованности и минимальной тактильности в последние дни, догадывается в чем дело, хотя они и не говорили об этом. Болезненная неуверенность монохромным шумом в тишине номера перед тем, как пожелать спокойной ночи. Произносить то, что терзает душу не всегда обязательно, достаточно озноба и покалывания под солнечным сплетением, чтобы почувствовать, как пронизывающий сквозняк захлопывает двери в их маленьком мире, где каждый жест и взгляд имеет значение. Не может давить. Не имеет права требовать легкости и естественного поведения, когда самому едва ли удается в глаза смотреть и не краснеть, как провинившийся школьник. Не ожидал, что это будет так… непросто. Не в первый раз, но… * Рига встречает их беспощадным балтийским ветром, дождем вперемешку со снегом и пасмурным небом, затянутым плотными серыми тучами. Декабрь здесь намного более суров, чем в Шампери. Денис напрягается, стоит им покинуть зал ожидания аэропорта и всю дорогу до отеля молчит, сосредоточенно читая что-то в телефоне, воткнув наушники в уши — при желании его отстраненность легко списать на усталость от переезда и перелета, на общее волнение перед соревнованиями. Последние месяцы были сильно загруженными, не всегда удавалось нормально отдохнуть, а впереди неотвратимо маячили главные старты Олимпийского сезона, к которым необходимо было подойти на пике физической формы и в относительно стабильном ментальном состоянии. Естественно, у обоих периодически сдавали нервы. Невозможно нон-стоп заниматься чем-то одним, даже если не представляешь без этого своей жизни. Даже если это и есть твоя жизнь. Бывали дни, когда они начинали спорить из-за невымытой посуды, разбросанных фантиков от конфет или съеденного после шести шоколада, и заканчивали выяснением отношений на льду, когда абсолютно не шли прыжки, терялась ось и уровни вращений, ноги не слушались и спотыкались на простейших шагах в дорожке. Их чувства друг к другу — насыщенные, яркие, еще не успевшие обрести четкую форму — порой находили выход в спонтанных срывах, пререканиях, язвительных выпадах и звуках бьющихся лезвий о борт, в мучительных попытках нащупать ту грань-черту, тот предел допустимого, за который заходить просто опасно для жизни. В какие-то моменты они играючи сводили все в шутку, нередко от разрушения Палладиум спасали другие ученики, перетягивая внимание на себя, не давая им завестись с полоборота, а иногда разговоры заменял секс, несдержанный и болезненно-необходимый, доводящий до глубоких царапин и бессильных выдохов в плечо, когда весь остальной мир переставал иметь значение. Острые углы и эмоциональные всплески дома обычно гасил Крис, если успевал вклиниться в схлестнувшиеся друг с другом стихии, но даже он иногда не выдерживал потрескивающего током напряжения, хлопал дверью, бормоча что-то о вселенской глупости, и возвращался поздно вечером, в надежде, что они успели выпустить пар и успокоиться. Невозможность быть только тренером или только партнером, сложность переключения между ролями, боязнь чрезмерного давления или же, наоборот, излишней мягкости, требовали от Стефана предельного внимания, мудрости и выдержки такого уровня, к которому он вряд ли был изначально готов. Пугало ли это? Путало мысли, давило огромной ответственностью, ощущением неотвратимой потери отдавалось в беспокойных снах по ночам. Его сокровище, контрастный вихрь юности, солнца и холодных снежинок на теплых пальцах. Обжигающий внутренним обаянием, чувственный и шальной, но очень осторожный, когда подходит к определенному краю. Пробуждающий в нем перманентное желание заботиться и защищать, быть рядом каждую минуту и помогать найти себя, поддерживать во всем… Дарить. Себя всего, вот так просто. И сложно. И страшно — не справиться с этим. Редкие встречи с Питером, понимающие взгляды и поддержка Саломе, ценные советы Сильвии из опыта семейной жизни, которая время от времени не давала ему забывать о том, что такое терпение — все, что хоть как-то держало на плаву и помогало справиться с собственным горячим темпераментом. Но у Дениса не было и этого. Неискушенный и неопытный, до чертиков напуганный стремительными переменами в жизни и необходимостью адаптации к новой стороне их отношений, проблемами с техникой и нестабильными прыжками, пытающийся скрыть свой страх и неспособный понять, как вести себя в стрессовых ситуациях — он не мог с кем-то поговорить об этом. Открыться, чтобы получить возможность взгляда со стороны или ненавязчивого вмешательства извне. Единственные почти-ровесники, кто знал о другой стороне их связи — Майя и Алекс, с кем говорить на подобные темы было бы не настолько неловко и бессмысленно, как с Коширо, находились на другом континенте. С Робом легко обсуждать тренировки, просмотренный недавно фильм или прочитанную книгу, но не то, как реагировать на сообщения Транькова в одиннадцать ночи, звонки по фейстайму и дико раздражающее «Стефанчик», от которого его коротило так, что не заметить всю гамму эмоций, отражавшуюся в прищуренном взгляде, неестественно сжатой челюсти и сомкнутых губах было практически невозможно. Только с Крисом у него выстроилось нечто вроде доверительных отношений, что отдаленно могли бы заменить дружеское участие, но они не работали в обстоятельствах, когда тот оказывался меж двух огней. После этапов Гран-при и соревнований в Инсбруке Стефан питал призрачную надежду на то, что поездка домой сгладит волнение первой половины сезона, атмосфера родной страны в предрождественский период окутает волшебным настроением, а внимание и любовь близких подарят частичку самой нужной теплоты. Уверенный в том, что общение с родителями пойдет мальчику на пользу и поможет немного расслабиться, он не был готов к тому, что для обоих это окажется еще одним испытанием. Еще одним шагом в неизвестность, где нет точных правил или подсказок, а на невидимом шахматном поле условностей повсюду расставлены ловушки, где приходится полагаться на интуицию, действовать медленно и осторожно, чтобы случайно не разрушить нить доверия между ними. В момент, когда в просторном холле отеля Денис обнимает отца и целует в щеку маму, когда они с Крисом так же обмениваются приветствиями, продираясь сквозь тернии языкового барьера, он по обыкновению придвигается ближе, кладет ладонь на лопатки и аккуратно поглаживает, как делал до этого сотни и тысячи раз…. тот дергается и отстраняется. Шарахается, словно кончики пальцев обжигают раскаленным железом. Шаг в сторону, случайно пойманный взгляд, в котором невысказанной паники и страха больше, чем воды в самом глубоком озере. Что, если?.. В суматохе бесконечных тренировок, в подготовке к турнирам и переездам в разные страны они так и не нашли времени для того, чтобы обсудить этот вопрос. Что, если?.. Два безобидных по-отдельности слова, вместе образующие сомнения, соизмеримые с высотой Маттерхорн. Однажды он уже проходил это — подернутые дымкой воспоминания расплывчаты, будто кто-то ластиком стер границы, размыл акварелью яркие краски первой влюбленности — это было так давно. Сейчас все по-другому. Слишком глубоко и ценно, чтобы совершить ошибку. Впервые ему очень стыдно перед родителями. Не за сам факт их отношений, он никогда не пожалеет об этом. За то, что все получилось вот так… Денису было семнадцать. Можно сколько угодно оправдывать себя тем, что формально они не нарушали закона, рубеж возраста согласия был давно пройден и это решение совсем не спонтанно, но… Убеждения не помогают, когда его мальчик смотрит взглядом загнанного в угол зверька, а два взрослых человека, доверившие ему своего ребенка, так добры, вежливы и очень стараются сказать несколько фраз на английском, хоть и дается им это с трудом. Стефан что-то отвечает на автомате, почти не разбирая сути разговора, натянуто улыбается и больше не пытается еще раз прикоснуться, удерживая руки при себе — дверь между ними захлопывается и он просто не имеет права давить. Даже вечером после тренировки, когда они вчетвером с Дианой и Крисом гуляют по старому городу, наслаждаясь праздничным духом, витающим в воздухе и мерцанием огней на украшенной высокой елке, он не решается вести себя так, как если бы все это происходило на главной площади Шампери. Держит определенную дистанцию, со стороны наблюдая, как ребята тянут Криса к деревянному павильону, где продаются рождественские угощения, как тот смеется, когда Диана в ответ на какое-то замечание натягивает зеленую шапку с логотипом Юношеских Олимпийских Игр Денису на глаза и уворачивается от ответного жеста. Так просто смотреть, как он расслабляется, пусть на короткий отрезок времени, но позволяет себе не думать о том, что скажут родители, не дергаться каждый раз, когда захочется дотронуться или обнять. Понять и принять свои чувства не так легко, но гораздо проще, чем поделиться ими. Они успевают сделать селфи за несколько минут до того, как пойдет снег. Влажные хлопья медленно и лениво опускаются на зеленые еловые ветки, укрывая их белым покровом-одеялом, переливающимся серебристыми бликами под светом ночных фонарей. *  — Будь спокойным и точным, как лев. Его мальчик невероятен на льду. Как принц из давно забытой сказки, красивый и плавный, с легкостью и грацией вырисовывает волшебные узоры, чисто исполняет все прыжки, на одном дыхании откатывая короткую программу. Им невозможно не любоваться, невозможно не ощущать, как сердце заходится в рваном ритме от той особой магии, что окутывает его, охватывает свечением и рассыпается вокруг очарованием музыки, интерпретации и тонкостью изящных движений. Ария из «Тоски» подходит ему идеально. На образ расцветающей юности ложится до безумия совершенно, звучит сквозь мягкое скольжение, отточенные вращения и хореодорожки. Сила и хрупкость — головокружительный коктейль, от которого ведет каждый раз без исключения. Никто и никогда не дотрагивался до его души вот так. Всего одно касание, лишь одно. И в омут. Весь мир дарить — любую звезду с небосвода, учителем быть, другом, любимым, открыть все пути, что будут доступны и только надеяться, что останется рядом, даже спустя много лет. Снежная королева и маленький Кай, складывающий из льдинок единственное слово, способное даровать крылья. Сколько отведено им? Всегда будет мало. Вечность теперь длится не так долго, как прежде.  — Потрясающе, — их ладони соединяются всего на несколько секунд, но так сильно и крепко, что кажется, треснут косточки. Объятие — короткое, быстрое, неизбежное. И прикосновения после ровно такие же. Неизбежные. Стефан не удерживается, приглаживает выбившиеся пряди ласково и очень осторожно, как-то совсем неуверенно и робко, будто прося разрешение. Ведь сейчас можно, да? В КиКе тактильность не выглядит чем-то сверх меры. Никто и никогда? Ни с кем чувствовал потребности просить, не испытывал болезненной неуверенности и не боялся до озноба сломать единственным неверным движением. Любовь всегда делает человека таким уязвимым? Подвластным и немного слепым в том, что касается собственного сердца. Оно в твоих руках. Любовь осознанная и безусловная, основанная на желании отдавать, а не брать. Я никогда не сделаю того, что ты не хочешь. Денис все еще тяжело дышит, сжимает подрагивающими пальцами игрушечного львенка с пингвином и улыбается ему чуть смущенно. Читают друг друга по взглядам. Вселенную за эту улыбку. После выступления родители настаивают на том, чтобы пойти поужинать всем вместе, и у них обоих нет повода, чтобы отказаться. Выбор падает на местечко неподалеку от центра города, куда удобно добраться на машине, любимое как многими местными жителями, так и туристами — уютный ресторан домашней кухни «Лидо», которой уже давно считается своеобразной визитной карточкой Латвии. Выполненный в форме огромного сруба из знаменитых латвийских елей, достигших столетнего возраста, украшенный диким камнем и коваными деталями, он отдаленно напоминает швейцарское шале по своему внешнему и внутреннему образу. Возможно, поэтому Денис чувствует себя намного спокойнее, усаживаясь за деревянный стол, прислушиваясь к мерному скрипу стульев, вызывающему определенные ассоциации с тем пространством, где бы ему сейчас хотелось оказаться. Как это произошло? В какой момент связь с родной страной стала ускользать настолько, что понятие «дом» теперь прочно и крепко связано с единственным местом в его сердце? Местом, среди снежных горных вершин, солнечных лучей, проникающих утром в окна спальни, запаха древесины, раклета и горячего шоколада, обжигающего губы в воскресное утро, узкой дорожке по кромке леса, ведущей к основанию Дент-дю-Миди. Это случилось не внезапно. День за днем, месяц за месяцем он привыкал, осматривался и влюблялся в ту жизнь, что царила вокруг него в небольшой швейцарской деревушке, вмещающей чуть меньше, чем полутора тысяч человек. В иное течение времени, похожее на кадры замедленной съемки, иные обычаи и традиции, звуки альпийского рога, запах скошенной травы на крутых склонах, в ощущение высоты, от которой порой закладывает уши. В близость человека, воплощающего в себе все самое уютное, теплое и родное, что принято считать домом. В его успокаивающие интонации, иногда задумчивую полуулыбку, касания случайно-неслучайные и взгляды завораживающие, особенные, от которых сердце замирает на мгновение, а потом бьется часто-часто и щеки очень горят. Человека, сидящего напротив, изучающего меню и всматривающегося в изображения блюд с неподдельным интересом, расслабленно откинувшись на спинку стула. И только пальцы, с силой вцепившиеся в края кожаной обложки выдают всю степень испытываемого им напряжения. Для него это так же сложно. Денис замечает перемены практически сразу, подсознательно улавливая чуть дрогнувший голос во время общения с его родителями, в сторону отведенный взгляд и дерганность обычно плавных движений. Изменения в поведении едва различимы и почти неосязаемы, но они слишком хорошо изучили друг друга, слишком восприимчивы к настроению и эмоциям друг друга, и этого хватает, чтобы понять — Стефану так же трудно в сложившейся ситуации. Когда-то это должно было случиться, им бы все равно пришлось пройти через неловкость, лихорадочный румянец и скребущее чувство стыда от свернувших с «правильной» траектории отношений, но… К этому невозможно подготовиться заранее. Хочется как-то успокоить и себя и его, вытянуть руку вперед и пальцев коснуться, провести по запястью, ощущая биение пульса. Хочется. В ресторане играет приятная музыка, в приглушенном свечении неярких ламп и травяном аромате зеленого чая беспокойство понемногу отступает, отходит на второй план благодаря Крису, который старается скрадывать непростые моменты-паузы между короткими фразами отца и щебетом мамы непринужденной беседой и рассказами о делах школы. Объясняется на доступном английском, подбирая слова так, чтобы не потребовалось перевода. Невероятно благодарен ему за это. За все-все, что тот делает для них двоих, за дружескую заботу и участие, за помощь даже тогда, когда совсем не должен. Безмолвное «спасибо» краешком губ и легкий кивок в ответ — не стоит. Он понимает и просто желает лучшего для тех, кто ему близок. Было бы проще, если бы родители знали? Их мальчик влюбился. Впервые вот так, до дрожи, до колких мурашек. Впервые вообще. Сильнее, чем очень. В мужчину, рядом с которым каждый день наполнен насыщенными красками, вспышками чувственности пронизывает насквозь и коротит разрядами тока. В мужчину. Запретно. Но так горячо, мучительно-сладко, на пике сводящей с ума эйфории. В наставника, тренера, друга. Этому нет определения. И оправдания тоже нет. Было бы проще? Идеальный семейный вечер. Спустя первых неловких полчаса становится легче. Необъяснимо хорошо от того, что самые родные собрались за одним столом — тихий смех мамы, ее мягкие ладони, касающиеся предплечья, взгляд отца, в котором читается гордость за сына, за то, каким сильным, целеустремленным и увлеченным он стал. Улыбка Стефана, расслабленного, греющего руки о пузатую кружку кофе. Капля умиротворения в море сомнений и страхов, дарующая иллюзию дома. …Es tevi pamīlētu tā Я тебя бы полюбил так Ka tev pat sarma nenobirtu Чтоб с тебя даже иней бы не осыпался Es tevi pamīlētu tā Я тебя бы полюбил так Pēc tam mēs varbūt arī mirtu Потом мы может быть и умерли бы… Денис замирает, невольно вслушиваясь в слова незнакомой песни, звучащей на латышском из колонок стереосистемы. Он все еще посредственно знает язык своей страны, но смысл фраз, внезапно вклинивающихся в сознание и задевающих что-то очень личное понять способен. …Bet varbūt arī citādi А может быть и по-другому Kas savedis, tas šķirtu mūs Кто свёл, тот развёл бы нас Es aizietu tik nemanāms Я ушёл бы так незаметно Ka tev pat asra nenobirtu Чтобы даже твоя слеза не осыпалась Es aizietu tik nemanāms Я ушёл бы так незаметно Ka asara pat nenobirtu tev Чтобы даже слеза не осыпалась тебе… Стискивает пальцы, дышит неровно. Особые отношения с музыкой, что вторит такту биения сердца. Между ними всегда существовало нечто похожее на музыкальную связь, на гармонию мелодичных вибраций, нитью звуковых волн, скрепляющей все воедино. Их дни, проведенные на льду, наполненные звуками с первой до последней минуты, их уютные вечера, лэптоп и один на двоих комплект наушников, их жизнь — соцветие музыкальных контрастов. Но сейчас все немного иначе. В атмосфере ресторанного флера, полумрака и запаха кофе, в собственных представлениях о счастье и воскресных ужинах в кругу семьи все кажется более насыщенным. Более… настоящим? Осязаемым, обретающим форму. …Tik nemanāmi noaut tavas kājas Так незаметно разуть твои ноги Tik nejūtami atpakaļ tās aut Так неощутимо обратно обуть Es pats ar sevi šonakt sarunājos Я сам с собой этой ночью разговариваю Un paldies Dievam, ka tu to nenojaut И спасибо Богу, что ты об этом не догадываешься… И этот голос… Так невесомо души касается, так отдается глубоко внутри, а в мыслях плавится образ заботливых рук, аккуратно повязывающих шарф, взглядов, что полны любви и странного слепого восхищения. Это больше не выдумка, это их жизнь. Реальность многогранных впечатлений. …Es tevi mīlēju tik nedzirdami klusi Я тебя любил так неслышно тихо Tik nejūtams bij mans pieskāriens Так неощутимо было моё прикосновение Kā gadā tai bij zvaigzne nomirusi Как в том году звезда умерла Un nebij pamanījis to neviens И не заметил это никто… В носу предательски щиплет от складывающихся в паззл слов. Это просто случилось с ним однажды — единственным к сердцу касанием вспыхнуло самая первая, самая сильная влюбленность. Сквозь осторожность Стефана, сквозь его ненастойчивые протесты и отстраненность, шепотом в тишине «подожди… остановись, хватит…» разбило вдребезги, сложило пополам от взаимной привязанности и желания ощущать рядом ровное дыхание. Это серьезно. Настолько, что больше не может себе представить жизни без. Это серьезно слишком. И это не изменится и не исчезнет. Прикусывая губы, Денис поднимает взгляд, бездумно и безотчетно трет запястья, пытаясь совладать с волнением. Кусочками мозаики все встает на свои места, складывается в единое целое и щелкает — цепи замкнулись. Глаза в глаза. …Es tevi mīlēju tik nedzirdami klusi Я тебя любил так неслышно тихо Tik nejūtams tev bij mans pieskāriens Так неощутимо тебе было моё прикосновение… В полутемном помещении, в звучании музыки, что отражает все от нуля до бесконечности невысказанных вслух признаний, в присутствии самых близких для него людей, он сам впервые по-настоящему понимает, до какой степени глубоки его чувства. Впервые рассказывает о них так — одним выражением глаз, без тени улыбки, вкладывая уверенность вперемешку со страхом, сомнения и стремление идти до конца, надежду, ответственность, желание всего себя дарить и брать в ответ. Отдавать, получая взамен полную принадлежность. Не только послушный ученик во всем, от тренировок до постели. Смелость или безрассудство? Если партнерство, то равное. Несмотря на возраст и опыт — он готов научиться. Зрачки яростно сверкают в световых бликах. Их отношения для него не глупость и не игра, более чем реально осознает все последствия. Только руки немного дрожат, выдавая скрываемое смятение. Стефан отвечает сразу. Мягко прищуривается, склоняя голову на бок, смотрит внимательно и сосредоточенно, пытаясь выстроить логическую связь музыкальной композиции и смены настроения мальчика. В том, что она есть, ни капли не сомневается. Не может разобрать смысл слов на чуждом ему языке, но способен уловить оттенки эмоций, сменяющие друг друга, порозовевшие щеки, приоткрытые губы и искры во взгляде — слишком горячие, яркие, сжигающие изнутри до алого пепла. Что-то задело его, зацепило внутренние струны, от которых теперь резонирует так, что физически можно коснуться вибраций. Глаза в глаза. Что же ты?.. Что тебя беспокоит? Я с тобой, ты же знаешь? Я всегда буду рядом. В это мгновение ему очень хочется знать, о чем думает Денис. Что такое он слышит в песне, что заставляет его стискивать пальцами стол и смотреть так отчаянно, будто для него сейчас решается что-то невыразимо важное. У самого нервы ни к черту и сердце стучит с перебоями быстро и часто. В вакууме между ними не слышно звуков, время застывает, давая возможность ответить спокойной уверенностью и обещанием на сквозящие во взоре нотки сомнений. Я с тобой — что бы ни случилось, просто помни об этом. …es viņu mīlu jau kopš iepriekšējā laika

…jau tad ar liepu ziediem, liepu lapām

…tā manī gulēja tik klusa un tik maiga Когда хрипловатые интонации голоса из динамиков начинают читать текст на латышском, Денис разрывает зрительный контакт, вцепляется в кружку и напрягается. Он больше не смотрит на него, только пылает кончиками ушей, передергивает плечами и плотно сжимает губы. Да что же это?.. Объясни? Дотронуться хочется невыносимо. Протяни руку — он рядом. …jau tūkstoš naktis pirms mēs tuvi tapām

…kad lūdzies nebiju ne saulei vēl ne ēnām

…jau redzēju es viņu mani neatraidām В приглушенном освещении ресторана, в многообразии собственных чувств оба теряются и забывают о том, что существует что-то вокруг. Это не длится долго, нет. Всего каких-то несколько минут одной песни, но этого хватает, чтобы утратить осторожность. За этот вечер ни один из них так и не заметит пристального взгляда мамы, ее тихого вздоха и почти нетронутого десерта на белом фарфоровом блюдце. * Ошибки в произвольной одна за одной. Сорванный каскад, недокрученный четверной с приземлением на две ноги, «бабочка» на акселе, по ощущениям недокрут на флипе, хотя выезд гладкий и ровный. Не позволяя себе сорвать оставшиеся элементы, Денис ставит ментальный блок, докатывает программу до конца и лишь тогда выдыхает — справился. Однако, это не приносит привычной радости и кипящих адреналином эмоций — знает, что мог бы лучше. Коварный триксель раз через раз доставляет ему немало проблем, а квады пока не даются вообще, хоть он упорно старается накатывать их на соревнованиях, несмотря на то, что из-за ошибок страдает чистота прокатов. Ему это нужно, катастрофически необходимо, и даже если Стефан в какой-то момент включает жесткого тренера и запрещает «бездумно убиваться об лед», стремление не исчезает, лишь затихает на время и горит неярким тлеющим огоньком, готовым снова вспыхнуть в багровое пламя упрямства. Не станет озвучивать вслух для чего, уйдет ото всех наводящих вопросов, виртуозно сводя все в шутку о том, что не за медали катается — банально и скучно. Страсть, лед, зрители, любимое дело. Отчасти так, в этом есть доля правды. Но истинные причины куда глубже и болезненнее, чем возможность признаться в собственных смелых желаниях. Для тебя? Чтобы однажды твоей шеи коснулся шелк медальной ленты. Тяжесть медали в твоих руках — настоящей, за самые главные старты. Чтобы гордился мной всегда, каждую минуту знал, что это не напрасно. Для тебя. Чтобы достойным быть не просто потому что любишь. В этом себе нелегко признаться, не то, что ему. Собирает игрушки, подарки и букеты, за борт шагает и обнимает. Сорвано дышит в плечо, ощущение прохладных рук на лопатках. Несколько секунд объятий ничто, в сравнении с полным отсутствием прикосновений за эти дни. Словно чувствуя его опасения, неопределенность с родителями и в мыслях абсолютный раздрай, Стефан не принуждает и не давит, отступая во всем, что касается их близости. Смотрит пронзительно и долго, вглядывается своими невозможно темными глазами, на дне которых плещется уверенность, теплота и поддержка. В ожидании оценок они не разбирают прокат полностью — Денис все еще взмыленный и в испарине, ему требуется немного больше, чем несколько минут, чтобы прийти в себя — но проговаривают основные ошибки и недочеты. Ладонь в кожаной перчатке на внутренней стороне бедра чуть выше колена. Вдох. Большим пальцем по натянутым мышцам. Касание бережное, скользящее, но до мурашек ощутимое. Сжимает и отпускает. Выдох. Что?.. Еще раз и снова, в обратную сторону. Это должно расслабить и успокоить? Не помогает совсем. Опять замирает время, растягивая песчинки секунд в мучительно-долгие мгновения простой, но обжигающей ласки, потому что обычным прикосновением это не кажется вообще. Совершенно точно нет, когда смелости хватает повернуть голову и в глаза заглянуть. Стеф?.. Во взгляде мелькает что-то едва заметное, но тревожное, опасное и настолько же острое, как лезвия только заточенных коньков, неуловимый стихийный блеск, сравнимый с тем, когда они еще не… Так он смотрел тогда в Беллинцоне. Еще после их первого Инсбрука, когда задыхался от натиска пылкой мальчишеской страсти и в темноте пустого Палладиума, выполняя самое заветное желание. Так он смотрел в ту ночь в Лозанне и… вот сейчас. Стеф?.. Цепкие пальцы впиваются в ногу сильнее, зрачки до краев затопляют радужку. И люди вокруг. … 237, 82 за обе программы. Не лучший результат в сезоне, тем более на домашних стартах, но в этот момент ему плевать. Беззвучное «можно?», зависшее в воздухе между ними, бессмысленно настолько, что хочется засмеяться. Когда-нибудь мог ему отказать? И что-то подсказывает, не стоит сейчас начинать — Стефана тянет к нему невидимым магнитом так сильно и резко, несмотря на присутствие других людей, что кажется, он не способен будет услышать «нет». Дни без касаний обходятся им слишком дорого. На губы взгляд. Не сможет сказать «нет». К черту. Обнимают друг друга порывисто и крепко, сминая кожаную спинку дивана до скрипа ткани. Это безумие, настоящее слепое безумие длинною в несколько мгновений, за которое им ничего не будет, потому что в уголке слез и поцелуев позволено все и даже чуточку больше. Вкрадчивым шепотом ободряющие слова, щекочущее ухо дыхание и невесомое влажное касание к шее. Почудилось? Адреналин в крови подскакивает до заоблачного уровня. Нельзя, неправильно, не здесь и не так. Судьбу испытывать можно до определенного уровня. От противоречий в мыслях туманом затянутый хаос, от близости жарко и невыносимо хорошо, от иррационального и необоснованного страха грудь сдавливает в тиски и сердце колотится, пробивая ребра. Отпусти? Не отпускай. Разжать руки и расцепить объятия оказывается адски сложно, но оба если и не до конца справляются с собственными чувствами, то хотя бы осознают, что до приемлемой грани остается ничтожно мало. Вдох-выдох. Замкнутые друг на друге, закольцованные цепью полярных полюсов, они не видят ничего вокруг, не слышат щелчка затвора камеры и точно не замечают понимающей улыбки фотографа, навсегда оставляющего в флеш-памяти стоп-кадр неслучайно пойманного момента. * Прикладывая ладонь к окну и оставляя отпечаток пальцев на замерзшем стекле, Денис дует на него, заставляя проявиться сильнее. Холодно. По ту сторону номера отеля мороз окутывает улицу, покрывая деревья тонким слоем сверкающего инея, но вопреки капризам балтийской погоды декабрьское небо чистое, темно-синее, с неподвижными точками-звездами, нетронутое серыми тучами. Ежится от пробегающего по позвоночнику озноба и задергивает плотные шторы, оставаясь наедине со своими мыслями. Взгляд на часы — половина восьмого. Завтра наступит совсем скоро, а вместе с ним и разные пути для них со Стефаном на ближайшее время– тот вместе с Крисом и Дианой вернется в Шампери, где будет готовить Ноэми к национальному Чемпионату Швейцарии, а ему предстоит ненадолго задержаться в Даугавпилсе для участия в съемках передачи на латвийском канале. Небольшая пауза в кругу семьи и родственников перед тем, как их снова закружит неистовый круговорот тренировочного режима, графика рождественских и новогодних шоу в коротком отрезке холидей-сезона перед главными соревновательными стартами. В этот раз в Японию летит один. Смена часовых поясов, звонки по фейстайму, спасительные сообщения в мессенджере, потому что его партнер тренер, у которого есть и другие ученики. Другие заботы, другие обязанности. Шагами меряет пространство от кровати до двери, вспоминая о том промежутке времени, когда он был единственным. …Я хочу, чтобы ты знал: появление других учеников никак не отразится на наших отношениях. Как тренер, я не должен такого говорить, это не слишком этично, но… Ты по-прежнему будешь для меня в приоритете, это не изменится. Изменилось ли? И да, и нет. Он все еще чувствует их особую связь как тренера и спортсмена, их гармонию на льду и офф-айс в учебном процессе, ощущает ту едва уловимую черту, за которую Стефан никогда не заходит с другими учениками и не позволяет им ее пресекать. Это осталось неизменным. И все же делить его с другими оказывается намного сложнее, чем он ожидал. На восторженные девичьи взгляды, короткое личное «Стеф» и сто двадцать поводов обнять Денис смотрит с легкой иронией, но порой и это начинает раздражать, особенно в перспективе наблюдать подобное все предстоящие старты. По крайней мере, Чемпионат Европы и Олимпийские Игры, на которые латвийская часть «тимШампери» отправится полным составом по результатам национальных соревнований. Это не становится проблемой и не растаивает так чтобы очень, но на постоянной основе, когда почти нет шанса остаться наедине, он бы предпочел не делить тренера и партнера с кем-то еще. Собственнические замашки едва ли разумны и конструктивны, но иногда он чувствует физическую потребность в обозначении принадлежности — намеренно не сдерживая силу, вжимает в стену раздевалки, оставляя отметины на бедрах и ягодицах, целует до срывающегося дыхания, несдержанных полустонов в распухшие губы и вопросительно-хриплого «Deny, tu es fou à lier?» В те минуты терпкой и сладкой эйфории, отсутствия границ и разрешения делать все, что только захочет, ему и правда кажется, что он сошел с ума. Но карт-бланш на самые безрассудные действия и возможность выпустить пар, давая выход своей темной стороне, как ни странно усмиряют и успокаивают достаточно быстро — спустя полчаса он довольно урча трется носом о горячую щеку, поддается касаниям ласкающих рук, и со стороны точно похож на сытого и счастливого большого кота.  — Львенок, — мягкая усмешка в разлохмаченные от этих игрищ пряди. Изменилось ли что-то между ними? И нет, и да. Хотелось ли ему снова быть единственным? Без пятнадцати восемь. Рейс «Рига-Женева» завтра в обед, но он уезжает домой раньше. Шнурует кроссовки, натягивает куртку и вылетает из номера — у них есть еще как минимум несколько часов, и пусть на улице холодно, пусть от зимнего ветра покалывает лицо и без перчаток мерзнут руки… Никогда не считал себя романтиком, способным на необдуманные поступки, но стремление удивить, очаровать и открыться чуточку больше, показать кусочек своей страны, как и сам когда-то узнавал Швейцарию, оказывается сильнее разумного и правильного. Перед тем, как постучать в дверь номера в другом конце коридора делает глубокий вдох — биение сердца ему неподвластно. Стефан растрепанный и какой-то очень уютный, не успевший еще переодеться после ужина, но даже в рубашке и расстегнутой кофте выглядящий по-домашнему мягко. — Ты разве не должен был идти с родителями в гости? — с интересом изгибает бровь, пропуская внутрь. — Сказал, что устал, и чтобы они шли без меня, — Денис осматривает номер, предпочитая думать, что это маленькая ложь во спасение, и мама с папой отлично проведут вечер без него в компании своих друзей. — Где Крис? — Спустился вниз за кофе. Разворачивается, ощущая, как все внутри сладко щемит от предвкушения, как острой необходимостью трогать, ласкать и касаться пронизывает и заставляет сжимать-разжимать ладони. До боли желанно, до дрожи. За кофе, значит? Смотрит в упор и делает шаг навстречу. — Как давно? — М? Еще шаг, медленный и скользящий, он наступает неслышно и плавно, оттесняя ближе к стене, отрезая пути к отступлению. Не спрятаться, не скрыться. Потемневшие зрачки напротив.  — Как давно… Крис ушел… за кофе? — намеренно понижает интонации, расставляет акценты, с восторгом наблюдая, как его слова и голос действует на Стефана. Кажется, никогда не привыкнет к тому, что может производить такое впечатление. Может играть, манипулировать сбившимся дыханием — вдох-выдох. Выдох-вдох. Секундами сквозь тишину одного на двоих пространства. Реакция завораживает, гипнотизирует и замыкает внимание, на дне взгляда в легком расфокусе плещется нечто странное и томительное, почти осязаемое, почти… Полшага, всего полшага — дотронуться чтобы. На расстоянии вытянутой руки останавливается, ни сантиметра больше. Замирает, пытаясь не сорваться сам, потому что сложно очень. Выдержка с хрустом надламывается, болезненными трещинами расползаясь вдоль окутанного туманом сознания. Ему всего восемнадцать и это трудно — в руках себя держать, доводя обоих до звенящего напряжения, лишь намекая, недвусмысленно давая понять, что случится через мгновение. В импровизированной битве без правил хочется выиграть и сломить его волю. Улыбка тает в уголках губ, от солнечного сплетения вниз приятной негой разливается возбуждение — ни шага вперед, ни движения — запретно. Только смотреть, препарируя взглядом, снимая слой за слоем, раздевая одними глазами. Дотрагивается воображением, проводит по груди призрачными ладонями, трет большим пальцем ключичные впадинки, кончиком языка касается мочки уха и слегка прикусывает. Он не умеет и не уверен, что это не выглядит глупым или смешным, у него нет опыта в подобного рода играх, но за тихое «Дэни…», произнесенное надломлено и едва ли не умоляюще, душу готов продать. Миллиметрами дыхания между. Как на диване после проката, когда их губы так близко, ладони скользят от поясницы вниз, адреналин кипит в крови и пальцы в грубых кожаных перчатках на доли секунды с силой вжимают его в крепкие объятия. Как тогда, только в разы ощутимее. Эта игра могла бы быть бесконечно долгой, на грани мучительного соблазнения и упрямства, озорной и еще более опьяняющей, щекочущей нервы, дразнящей. Если бы не… Что, если?.. Если бы не дни сомнений, отсутствия касаний и физическая потребность друг в друге. Если бы не страх быть раскрытыми тогда, когда еще не готовы открыто признаться. Просто и сложно. Денис пока не готов. Позже, возможно. Оба сдаются, делая шаг навстречу. Первые поцелуи смазано-быстрые, прикосновения хаотичные и беспорядочные в стремлении трогать-гладить-ласкать везде, куда дотянуться способны. Сколько бы времени не прошло в попытках изучить и понять, сколько бы месяцев не утекло с момента первой близости — их не отпускает. Всегда будет мало? Стефан шепчет милые глупости между касаниями губ и замедляет движения, стоит насытить первую жажду прикосновений. Неторопливо углубляет поцелуй, обхватывая его лицо теплыми ладонями. Обрывками «так сильно скучал» сквозь бешеное биение сердца. Ответное «я тоже очень» тонет в шорохе упавшей на пол куртки и в сигнале входящего сообщения на вспыхнувшем экране телефона — так важно ли это? Ничто вокруг не имеет значения, когда их маленький мир снова приобретает очертания космического вакуума, сузившегося до размеров номера с горящим в дальнем углу светильником. Всегда будет так? Больно? Хорошо… Аномальная тяга друг к другу, то напряжение, что он испытывает, находясь вдалеке или без возможности ощущать тактильное присутствие. Как долго их еще будет штормить? Нормально ли это? Трется щекой о колкий щетинистый подбородок, наслаждаясь пальцами, медленно перебирающими пряди волос, массирующими кожу головы так, что вот-вот заурчит. Стыдно вести себя, словно котенок, изголодавшийся по ласке, до неровного румянца смущающее, но совершенно ничего не может с собой поделать. Его мужчина слишком опытен в том, что касается чувствительных точек и бессовестно пользуется этим в своих коварных целях. Не то чтобы он был против, но… — Перестань?.. — слабая попытка сопротивления в секунду сломана предавшим его голосом. — Mon doux lionceau, je ne peux pas, — на этот раз звучит без тени насмешки. — Прости, — растерянный выдох в макушку. Прости. Щемящей нежностью отдается признание уязвимости перед ним, простое признание незащищенности от любых его действий. И если самого накрывает головокружением от силы и глубины чувств, что впервые обрушиваются снежной лавиной, то взрослый и опытный мужчина, на своем жизненном пути, вероятно, испытавший немало влюбленностей…. Обескураживает. Степень доверия между ними одновременно пугает, сводит с ума и вызывает немой внутренний трепет. Почему он? Разве это реально? Не выдерживает, просто не может. Легкими поцелуями покрывает виски и скулы, едва-едва касаясь приоткрытыми губами, спускается ниже, опаляя горячим дыханием щеки. Ты тоже моя слабость, знаешь? Только с тобой я могу быть таким. До бесконечности хорошо ощущать себя в крепких, но бережных объятиях, как сжимаются пальцы на его лопатках и пояснице, сминая ткань кофты, привлекая к себе теснее и ближе. Щелчок дверного замка заставляет внезапно оторваться друг от друга и каждому сделать шаг назад, но Крис и без того в курсе происходящего, судя по проницательному и понимающему взгляду. Глаза бы закатил и фыркнул в привычной манере, если бы не наблюдал, как оба не находили себе места в последние дни. — Оденься потеплее и пойдем. Денис не собирается объяснять, куда и зачем, только подталкивает расфокусированного Стефана к так и неразобранному чемодану, поднимая с пола свою куртку. На удивление, тот послушно выуживает оттуда свитер и не задает вопросов. — Надеюсь, вы не выйдете отсюда в таком виде, — Крис чертовски безжалостен, указывая в сторону зеркала, в отражении которого припухшие от поцелуев губы, растрепанные волосы, красные отметины на шее и горящие щеки выглядят более чем однозначно. — В ванну. И приведи себя в порядок. Неловко так, что провалиться сквозь землю готов, поэтому без единого возражения идет освежить лицо холодной водой, чтобы немного остыть. В конце концов, они снова шагнули за черту «никаких срывов на соревнованиях», снова нарушили ими же установленные правила. Личное с работой смешивать — краеугольный камень их повседневной жизни, хождение по тонкой грани реверса ролей. Они покидают отель в сгустившихся сумерках и спускаются вдоль узкой улочки от исторического центра города вниз по направлению к набережной. Какое-то время проходит в уютном молчании — тонкий слой недавно выпавшего снега скрипит под ногами, холодный ветер кусает раскрасневшиеся щеки, но зимняя свежесть совсем не мешает. Проветрить голову после всех этих дней, глубоко вдохнуть, наполняя легкие морозным воздухом и смотреть, как далекие искры на темно-синем небосводе выстраиваются в причудливой формы созвездия оказывается именно тем, что нужно обоим. Денис неплохо знает город и выбирает самые непопулярные у туристов пути, извилистые переулки между широкими проездами, где источником света служат только неяркие фонари на фасадах старых домов многовековой постройки. Другая сторона Латвии, не та, что привыкли видеть гости столицы. Желание показать то, что сокрыто под очарованием ночи, окутано шлейфом волшебства исчезающего момента, которое доступно лишь здесь и сейчас приводит ко входу в парк Кронвалда — один из центральных рижских парков со своей особенной историей.  — Когда-то давно город-крепость Рига был вынужден постоянно обороняться от врагов. Главную роль в защите играли городские стрелки — профессиональные воины, — его страсть к военной истории находит выход в возможности рассказать Стефану чуть больше, чем он может узнать в любом путеводителе. — В мирное время они оттачивали свое мастерство в различных состязаниях, соревнуясь в меткости. Каждый год устраивался праздник с показательными выступлениями, на которых выбирался король стрелков. Во время таких праздников они использовали как цели деревянных птиц… Знаешь, это что-то вроде современных соревновательных мишеней. Поэтому, когда город отвел место для стрельб за городской стеной у Цитадели, его стали называть Птичьим полем. В середине девятнадцатого века — я не помню точной даты — в Ригу приехал русский император Александр II, который принял участие в ежегодных состязаниях. Тогда он подарил обществу Стрелков всю территорию этого парка и собственноручно посадил дуб. Почему ты улыбаешься? — Наверное, ему стоило подарить что-то более ценное? Новое снаряжение, например? — Ну… Скорее всего это что-то из старых традиций, я не уверен. Это как… Построить дом, посадить дерево, родить сына. — Родить?.. — Неважно, русские заморочки. — А, эта загадочная русская душа… Денис пихает его локтем в бок, закатывает глаза, но все равно улыбается. По краю аллеи кое-где еще лежат сухие осенние листья, нетронутые снегом из-за широких крон деревьев. Безлюдно и тихо — в такое время и в такую погоду люди сидят дома и кутаются в плед. — Так вот… Дуб сохранился до наших дней, и является реликвией этого парка. Смотри, — указывает на виднеющееся вдали высокое мощное дерево. — А рядом павильон, установленный в честь Александра. Наверху был еще стеклянный купол, внутри стоял памятник-бюст, но павильон пострадал во время Второй Мировой войны, а бюст так и не вернулся из эвакуации. Раньше территория парка не была доступна обычным людям, вход был открыт только для членов Стрелкового общества и для избранных персон со специальными пропусками. Что-то вроде вип-гостей. Тут еще были теннисные корты, кажется. Я видел довоенные иллюстрации в старых газетах. Для широкой публики парк открыли в 1930 году, тогда он и получил свое название в честь латышского писателя Атиса Кронвалда. Вот такая история. Летом здесь очень красиво, ты даже не представляешь как. — Как-нибудь ты покажешь мне его летом, обязательно, — звучит, как обещание приехать снова. Не на соревнования, не по делам, а просто потому, что Стефан хочет узнать и увидеть. Сердце в его ладонях. Все мысли, мечты и планы пронизаны их общим будущим, одним на двоих. Держась за руки, они медленно идут по правому берегу канала мимо аутентичной китайской беседки, построенной мастерами из провинции Суджоу к 800-летию Латвии. Весной здесь расцветут растения, характерные для садов Китая, и весь этот уголок далекой таинственной страны будет притягивать туристов и жителей города своей экзотической своенравной атмосферой. Время не останавливается с наступлением зимы, но замедляет ход мгновений-минут, погружая все вокруг в безмятежный целительный сон, скрывая под белоснежной вуалью уставшую природу. Умиротворенная ледяным занавесом, она крепко и спокойно спит в ожидании первых лучей весеннего солнца. Выпуская облачко пара, Денис прижимается ближе к родному плечу и переплетает их пальцы. Счастье. Тихое, нежное, ощущением снежинок в волосах и на кончике носа. Ему хочется, чтобы этот вечер никогда не кончался. Пересекая несколько последних аллей, они выходят на широкую улицу и двигаются дальше, наслаждаются общением, обсуждая самые разные вещи, прерываясь на осмотр местных достопримечательностей. Если вообще что-то можно рассмотреть в десятом часу ночи, но это их нисколько не волнует. — То, где мы сейчас окажемся — сад Виестура, или Петровский парк, как он назывался раньше, — догадывается, что его мужчина вряд ли запомнит хоть половину из всего исторического экскурса, но просто не может отказать себе в удовольствии рассказать о чем-то интересном. В конце концов, с таким же удовольствием и сам слушал об истории Шильонского замка и о событиях, связанных с становлением Сезимбра. — Он был основан Петром Первым в начале восемнадцатого века. В те времена Летний дворец Петра располагался на берегу Даугавы. Точнее… дворцом старый деревянный домик назвать было сложно, но русскому царю место нравилось, и он повелел разбить рядом сад, который был назван Царским. Петр хотел возвести парк по красоте и величию не уступающий садам Версаля. — Я слышал, он был очень амбициозным, — свободной рукой Стефан трет щетину на подбородке, и пожимая плечами зачем-то добавляет: — а еще отрезал бороды своим подчиненным. Денис честно пытается сдержаться, кусает щеку изнутри и плотно сжимает губы, но все равно давится смехом, наблюдая совершенно серьезный вид и недоуменно изогнутые брови. — Что? — Ничего, просто ты… — качает головой, даже не стараясь подобрать слов, чтобы объяснить, насколько комично это прозвучало в данном контексте. Разница менталитетов сказывается. — Знаешь, это, мм… Он часто бывал в Европе, проникся тем образом жизни и считал бороды пережитком прошлого. — Я знаю. Но можно было по-другому? Деспотизм какой-то. — Русские не признают полумер, — умалчивает о том, что в нем это тоже есть. Немного, на грани, но все же. — Загадочная душа и… все такое. Вместо ответа ловкие пальцы смахивают с его волос снег, заботливо поправляют кашемировый шарф, хранящий аромат дорого парфюма. У входа в парк они ненадолго останавливаются перед бледной аркой в стиле ампир, одиноко стоящей посреди пешеходной зоны. — Это Александровские ворота — единственная триумфальная арка в Прибалтике. Ее возвели после войны 1812 года в честь победы России над Наполеоном, как посвящение императору Александру I. Изначально она находилась у границы Риги, но город развивался и рос, и тогда ее решено было перенести в другое место. Кажется в 30-х годах здесь планировали создать что-то вроде «русского музея», перевезти все памятники, оставшиеся со времен той эпохи, но потом случилась Вторая Мировая, и… — разводит руками, — сам понимаешь. — Александр, Петр… Русское влияние повсюду, да? — Латвия была в составе Российской Империи около двухсот лет, так что… да. Здесь многое хранит отпечатки тех времен. Парк они осматривают в ускоренном ритме, потому что мороз усиливается, на улице становится на несколько градусов ниже и у кого-то синеют губы. Пока они проходят вдоль замерзшего и покрывшегося хрупким льдом пруда, Денис рассказывает о том, что это действительно скорее сад, чем парк с декоративными растениями. По приказу Петра Первого деревья везли не только из местных лесов, но и из Германии и Голландии: из Амстердама уже после его смерти направляли апельсины и смоковницы. Посаженные яблони и груши полагалось отправлять в Петербург на варенье. В конце девятнадцатого века здесь состоялся первый Латышский праздник песни, а сто лет спустя в честь важного события появились мемориальная стена с именами известных композиторов. Эта часть почти не освещается в зимнее время, поэтому они видят лишь очертания лиц в темноте опустившейся на сад ночи. По пути назад его крепко держат под локоть — даже на тротуарах, посыпанных песком, очень скользко. Когда за ними захлопывается дверь, отрезая от внешнего мира завесой непроницаемого сумрака, оба устало выдыхают и позволяют себе несколько минут провести в объятиях друг друга, прикрыв глаза — день был долгий, переполненный впечатлениями, возбуждением и адреналином. Денису хочется прошептать: останься? Вплетая пальцы в прохладный и шелковистый ворох волос, ощущая щекочущее прикосновение к шее. Иногда Стефан так предусмотрителен с ним, так удивительно нежен и бережен, словно случайно боится сломать, разбить что-то особенное между ними. Я не стеклянный — прижимая сильнее и ближе, бесчисленное количество раз убеждая в том, что выдержит весь этот вихрь чувств, который порой накрывает до потери рассудка. Я знаю, но… — резонирует в успокаивающем касании к замерзшей щеке, мягком поцелуе в висок, почти целомудренном и сдержанном, без примеси граничащей с помешательством страсти. Останься?.. Не произносит вслух, не просит, не ждет. Никто не обещал, что все будет легко. Пожелания доброй ночи на смешении языков, родное «trésor» согревающим теплом разливается по всему телу. — Та песня в ресторане… О чем она? Не ожидает вопроса. Почему сейчас? Значит, все же заметил в тот вечер… Пора бы привыкнуть к тому, что его как книгу читают. Не готов отвечать. Да и как признаться, что в тот миг фразы оказались созвучны с внутренними растревоженным состоянием и во взгляде отразились моментом осознания всей глубины его привязанности? С первых строк перевода все будет ясно. Зачем? Забудь об этом просто. — О любви. — Расскажешь? — Мой латышский не настолько хорош, чтобы… Я не уверен, что… — нелепые отмазки. — Дэни. Одного слова шепотом на выдохе достаточно, чтобы выдать то, о чем хотел умолчать, без труда раскрывая любые секреты. Что угодно, душу и сердце забирай снова и снова, только бы слышать хриплые нотки у самого уха. Губительная одержимость. Говорит сбивчиво и пространно, сквозь дикой остроты смущение и едва уловимую дрожь передавая все, что в память врезалось в полутемном помещении, в звучании музыки, в приглушенном свечении неярких ламп и травяном аромате зеленого чая. В атмосфере ресторанного флера, в собственных представлениях о счастье. В присутствии родителей, которым когда-нибудь обязательно расскажет об иной стороне их отношений. О близости, что сильнее запретов и общепринятых норм. …Es viņu mīlu jau kopš iepriekšējā laika Я любил его из прошлой жизни Jau tad ar liepu ziediem, liepu lapām Уже тогда листьями и цветами липы Tā manī gulēja tik klusa un tik maiga Во мне любовь спала такая тихая и нежная Jau tūkstoš naktis pirms mēs tuvi tapām Уже за тысячу ночей до того как мы стали одним целым Kad lūdzies nebiju ne saulei vēl ne ēnām Когда не мог молить ни солнцу, ни тьме Jau redzēju es viņu mani neatraidām Уже не мог я забыть его Es viņu ilgi mīlēju un lēnām Я любил его долго и медленно Es viņu mīlēju kā bērnu, kuru gaidām Я любил его как долгожданного ребенка Un pat kad liekas, nu jau diezgan būtu И когда уже кажется, что больше не могу Caur nerimušu izsalkumu justs Пройти сквозь болезненную голодную тревожность Es viņu sevi atkal šķērsām jūtu Я снова чувствую его в своей душе Kā krusts Как спасение… Поцелуй-откровение на тыльной стороне ладони и «я очень люблю тебя» серьезно и тихо. Взаимностью нерастраченной нежности рисует касаниями к чувствительной коже, как мороз на стекле кружевные узоры. За окном пушистыми крупными хлопьями падает снег — до Рождества, которое они впервые проведут вместе, остается всего несколько недель.