Вожатых никто не утешит.

Самым трудным отрядом был Пятый Робин Гуд – четвёртая смена (моя – вторая). Во-первых, мне в напарницы дали новенькую. Она была очень взрослой (вожатые в большинстве своём – молодёжь), крайне экстравагантной, на интенсиве мы все дружно решили, что её напарнику летом сильно не повезёт. Мои приятели сильно меня жалели. А зря. Без Светы я с этими детьми ни за что бы не справилась. Света – педагог-дефектолог. Не знаю, сколько ей было лет на четвёртой, но в коррекционной школе для детей с синдромом дауна, больных аутизмом, страдающих от ДЦП она проработала двадцать лет. Света говорила смешные словечки (я хохотала до слёз, когда она начала последнее утро смены фразой «Доброе утро, разбирайте свой харч!!!»), храпела по ночам, громко материлась после отбоя, но всегда находила слова, чтобы утешить меня и поддержать. Однажды мне было так плохо, что я приготовилась прореветь всю ночь напролёт. Если бы не Света, я, наверное, ушла бы через лес, не дождавшись окончания смены. Итак, во-первых, Света была новенькой и порядков лагеря не знала (а для меня это была вторая смена, и толком я не знала их тоже). Во-вторых, в отряде была тьма тьмущая детей сотрудников. В-третьих, в отряд детей запросто привозили спустя неделю, когда ребята начинали привыкать друг к другу, и коллектив только-только успевал сформироваться. В-третьих, дети были проблемные. В-четвёртых (и в самых главных), в отряде был Митя. С шестилетним Митей мы познакомились на третьей. Он был в отряде, жившим с нами на одном этаже, его вожатые Даша и Ксюша на Тихий Час выводили его стоять в угол, а на ночь отдавали маме (мама Мити – медсестра Робин Гуда). Так получилось, что двое мальчиков из моего отряда попали с ним в одну комнату. Ваня и Егор жаловались на малыша, что он мешает, дерётся и всё такое, но сделать мы ничего не могли. Света долго объясняла мне, что с Митей не так. Что-то там недоразвито в лобной доле, поэтому у Мити отсутствует понимание связей между действием и результатом. Он как собачка: нет смысла тыкать носиком в лужицу, она уже сделала свои дела, она не поймёт. Ещё у Мити скачет уровень эндорфина. Когда эндорфин подскочил, Митя удерживает внимание, слушается и ласкается. Когда упал, Митя берёт банку от кока-колы, кромсает её ногтями, а потом осколками расцарапывает соседям по комнате руки. Или обливает Матвея кипятком (но об этом позже). Чтобы эндорфин подскочил, надо показать Мите маму, дать сладенького, напугать или резко переключить внимание. Митя не боится, когда на него кричат (он не понимает и не связывает твой крик со своим поведением), но боится внезапных неожиданных действий, Славу-медика и боли. Я никогда не била детей, для меня это дико, но Митя не знает, что я и пальцем его не трону, а пригрозить иногда можно. Чуть позже я тоже становлюсь источником эндорфина. Дети меня любят: они лезут обниматься, ласкаться, ссорятся за место в строю «рядом с Машей». Митю приходится всё время таскать за руку. Иногда его таскает Матвей. Матвей самый старший в отряде, Митя любит его тоже, но - странною любовью. Матвею девять с хвостиком, почти десять. У него огромные синие глаза, широкая улыбка, тонкие руки-ноги и шрам через нос к щеке – Матвея покусала собака. Он солнечный, весёлый, общительный, дурашливый и активный. Он – подлиза и подхалим, а всё же устоять перед его обаянием невозможно. Он чуткий и жизнерадостный, он умеет слушать, он умеет быть рядом, он берёт на себя всё, что от него требуется. Таскать на себе Митю – запросто, попросить для Маши вегетарианский салатик – пара пустяков, станцевать, выступить, помочь застелить кровати – Мотя горы свернёт, если ты его попросишь. Он подходит со спины, обнимает крепко-крепко, говорит нараспев «Ма-ася!» - дурашливо, как маленький. Я говорю ребятам, что расскажу про них своей маме, когда приеду домой, Матвей отводит меня в сторону и спрашивает: «А про меня расскажешь?» - Разумеется, - я улыбаюсь ему в ответ. - Потому что я твой любимчик? – Мотька смеётся, щурит глаза, а я даже не знаю, что ему ответить. Не имеем мы права выбирать себя любимчиков, понимаешь, Матвей? Иначе другим будет обидно, иначе нам будет слишком больно от вас уезжать… А нам и так очень больно, Мотенька, понимаешь? И всё же я пугаюсь, когда слышу твой крик в коридоре, и всё же я мчусь с тобой через ночь, бужу медиков, потому что Митя вылил на тебя стакан кипятка. Я плачу и не могу успокоится, мне страшно и больно, я не справляюсь с вами, не справляюсь с Митей, с Гришей, с задирой Сашей, с прилипалой Никитой, с ранимым Владиком, с тобой, Матвей, не справляюсь. Я ужасно зла на тебя и обижена, но мне так страшно, мы мчимся к медпункту, я вытираю твои слёзы руками и дую на красные пятна на груди: всё пройдёт, Мотя, я обещаю, потерпи… Митя сорвал свечку, кривляясь и извиваясь на моих коленях. Если бы вы все молчали, если бы не обращали внимания, если бы каждый, у кого в руках свечка, не говорил, что лучше бы Мити здесь не было, он бы слова и не проронил. Но вы все говорили, даже Матвей, и Митя кривлялся, и вы смеялись, когда он пукал об рукав или громко рыгал, а ему это нравилось. Я встала, включила свет, задула свечу и велела всем строиться. В корпусе через силу раздала пятое питание, разговаривать ни с кем не хотелось – тем более рассказывать обещанные сказки. И тут вдруг крик. Незнакомый, чужой, так не плачет никто из моих детей. В вожатскую врывается Кирюша: - Маша, там Матвей!.. Я выбегаю, вижу Наташку, вожатую соседнего отряда, воющего от страха и боли Матвея, кидаюсь к ним, узнаю, что случилось. Митя. Снова маленький дурачок Митя с его упавшим эндорфином – или что у него снова случилось? Я отворачиваюсь, чтобы Матвей и остальные не увидели моего лица. Наташка видит. Нелепый, толстый, рыбьеглазый Никита-Тефтель видит. Я хватаю Матвея за руку и бегу вниз. Матвей через ступеньку прыгает следом. Из медпункта мы двигаемся к корпусу молча, я устала, я сердита. Зарёванный Мотя тихонько и весело начинает мне что-то рассказывать, я отвечаю односложно и ненавижу себя за это. Мотя всего лишь ребёнок. Мотя пытается помириться. Мотя весь в вонючей щиплющей мази, полчаса назад сын медсестры окатил его кипящей водой из вожатского чайника, который мы оставили в холле. Он имеет право говорить, что лучше бы Мити здесь не было. Он имеет право срывать свечки, не выкидывать мусор в ведро, иногда обзываться и подлизываться – Мотя ребёнок, он не идеальный. Но мне так больно, мне так хочется, чтобы рядом был кто-то более сильный, более смелый, кто-то, кто попытается мне помочь, кто-то, кто скажет, что я справляюсь, что всё хорошо. Никто не скажет. Я – тот человек, который должен сказать детям, что всё хорошо, я и есть кто-то более сильный и смелый, я должна защищать всех от Мити, и Митю ото всех, всех этих напуганных несчастных детей должна успокоить я. А вожатых никто не утешит. Мы подходим к корпусу, с улицы я слышу, как кричит на кого-то Света. Она тоже страшно устала, ничуть не меньше меня. Она, к тому же, ещё и не знает, что стряслось. Я отправляю Матвея наверх одного, а сама ухожу в лес. Меня душат рыдания. Я опускаюсь в траву, зябко жму плечами, трава щекочет меня, муравьишки и комары кусаются и лезут под футболку. Я прислоняюсь щекой к стволу молоденькой сосенки и представляю, будто я – друид, и дерево делится со мной волшебной силой. Я плачу, но плачу не долго. Так плохо, что и слёзы не идут. Я сижу в лесу, пока не замечаю сквозь ветки, что окошко нашей вожатской засветилось. Мне стыдно, что я всё это свалила на Свету. Мне стыдно, что я не справилась и не уследила. Мне стыдно, что я прячусь в лесу, как трус, но мне страшно вернуться обратно. Я готова всю ночь мёрзнуть и чесаться от комариных поцелуев, мне хочется остаться здесь. Но силой воли поднимаю себя на ноги, прощаюсь с ласковой сосенкой и бреду в корпус. На цыпочках захожу в вожатскую, забираюсь на свою полку под самым потолком, сворачиваюсь там калачиком и лежу. Света сама укладывает всех спать, чистит всем зубы, сказки рассказывать отказывается. Приходит в вожатскую, закрывает дверь, спрашивает: - Ты как? Я начинаю реветь. Света не пугается. Она гладит меня по спине и рукам, я сквозь слёзы рассказываю, что они сорвали свечку, что Митя окатил Мотю кипятком, что Никита-Тефтель видел мои слёзы, что Никита-прилипала не оставляет меня в покое, что Владика проведать я не зашла. Я говорю, что отряд не слушается меня, что я – плохой вожатый. Мы говорим со Светой тысячу лет. Я успокаиваюсь, и ещё тысячу лет мы вырабатываем новую стратегию. В конце смены Света скажет, что в ту ночь во мне что-то надломилось, что-то сломалось. Теперь я разрешаю обнимать себя каждому по пять секунд в час. Я категорична в плане правил и расписания, я строга на Тихом часу, в столовой, на занятиях. Я стою над Митей, когда он ест, и он больше не швыряется манкой в Дениса-администратора. Я рассказываю сказки только в той комнате, которая первой сходила в душ и легла спать, и чаще всего это комната девочек. Я пропадаю на репетициях и стараюсь как можно дольше отдыхать от детей, и всё же каждое утро начинается с мысли: «Когда же эта смена закончится». И каждое утро, ещё до моего будильника, Никита-прилипала кричит на весь этаж «МАШАААА!!!!», потому что Владик и Митя забрали его тапки. А может и не забрали, просто он хочет, чтобы я скорее пришла. А я назло не прихожу, я бужу девочек, комнату, где живут Гриши и фокусник Сашка, комнату, где живёт Мотя и волчонок Тёмка. Комнату с Кириллом, Никитой-прилипалой, Владиком и Митей приветствую сухо. Хотя Владика я вообще-то люблю. Но он тоже характером сложный. Непросто строить отношения с Гришей. Гриш у нас двое. У одного красивая фамилия – Музыка, второй – затюканный родителями, не то избалованный, не то зашуганный их придирками и угрозами. Гриши, Никита-Тефтель и фокусник Сашка подглядывают за девочками. Света приводит девочек в их комнату и спрашивает: «А слабо вам перед девчонками раздеться, раз такие умные?!» - Не слабо! – огрызается девятилетний Гриша. - Неужели?! – фыркает Света. – Валяй! Гриша суетится, руки у него дрожат. Он расстёгивает ремень и спускает брюки. Ослепительной белизной сияют трусики. Света хмурится. Девочки смеются. - Хватит, - морщится Света. – Не позорься. Считайте, мальчики, он искупил и вашу вину. Гриша потом расскажет матери, что мы заставили его раздеться перед всем отрядом, а его отец станет угрожать мне по телефону, обещая встретить в Москве с компанией дружков. Я пугаюсь. Света берёт трубку, убалтывает папу, убалтывает маму. Мы теперь – самые лучшие вожатые самого лучшего лагеря. Но Гришу по-прежнему ругают по телефону каждый божий раз. За то, что кепку потерял, за то, что порвал футболку, за то, что вожатая на фотографии такая уставшая. Гриша говорит, что он взрослый и придирается ко всем сказкам, которые я им рассказываю. Но Никите-Тефтелю хочется послушать, и Грише Музыке, и фокуснику Саше. Гриша до смерти боится врачей. Гриша держит подбородок высоко и никого не слушает до той поры, пока я не привожу его с собой на конюшню. Гриша – конник, у него дома есть своя лошадь, и он вот уже третий год берёт с ней самые немыслимые высоты. Грише на конюшне покататься не разрешают – он ещё мал, и он стоит, прижавшись лбом к изгороди, смотрит, как я посылаю резвого Аквариума в галоп. Аквариум вредный, норовистый, он взбрыкивает, роняет пену на песок, но мы и не такое видали, попробовал бы ты, Аквариум, удержать Митю с осколками жестяной банки в руках! Аквариум смиряется. Гриша приходит в восторг. Теперь мы с Гришей дружим и взаимно защищаем друг друга от его родителей. На прощание он говорит мне, что я – самый лучший вожатый. Мне хочется плакать. Я знаю, что помогла ему ненадолго стать лучше, но там, в Москве, всё снова вернётся на круги своя, и его будут ругать, ругать, ругать, а он будет бояться, нервничать, злиться, обманывать и переводить стрелки на других. И никто не заступится, никто не вытрет ему слёзы, не скажет, что всё будет хорошо. Мне вот в детстве никто этого не сказал, и пришлось научиться говорить самой, пришлось стать вожатой, чтобы научиться поднимать себя с колен и соскребать с асфальта, потому что никто этого не сделает кроме тебя, а двадцать детей в отряде ждут, когда ты встанешь, засмеёшься и с улыбкой покажешь им новый день, день, в котором они ничего не будут бояться.